Ну что, друзья мои, приготовьтесь, сейчас будет немного больно, но полезно — как от хорошего массажа или от просмотра авторского кино в пятницу вечером. Прошлый год, если кто заметил, оставил нам на прощание не только счета за коммуналку, но и весьма увесистое кинособытие — премьеру «Авиатора» (The Aviator) Егора Кончаловского. И поскольку ваш покорный слуга питает слабость к разговорам с умными людьми, я зажал в углу автора первоисточника, самого Евгения Водолазкина, и учинил ему допрос с пристрастием. О чем? О том, как превратить буквы в кадры, почему мы все теряем память и чем средневековое отрезание носов гуманнее современной цивилизации.
Обычно писатели смотрят на экранизации своих книг, как интеллигентная мама на сына, который вместо консерватории пошел в панки: с ужасом и желанием сделать вид, что они не знакомы. Но с Водолазкиным случай особый. Если «Лавр» и прочие его детища шагают по театральным подмосткам сами по себе, то здесь Евгений Германович засучил рукава и нырнул в пучину кинопроизводства с головой. И, знаете ли, вынырнул не с пустыми руками.
Первое, что бросается в глаза зрителю, искушенному попкорном и смыслами, — откуда столько народу? В книге-то было камерно, а тут тебе и биолог Гейгер с лицом Константина Хабенского (куда же без него, родимого? Если в российском фильме нет Хабенского, считается ли он вообще снятым?), и его супруга Настя, и олигарх Желтков, которого играет Евгений Стычкин — человек-энерджайзер, способный сыграть хоть Гамлета, хоть табуретку, и везде быть органичным. И даже Софья Эрнст в роли Валентины. Зачем этот парад планет?
Водолазкин, хитро прищурившись, объясняет: это, батенька, законы драматургии. Книга и фильм — это вам не близнецы-братья, а скорее гусеница и бабочка. Одно ползает, другое летает, но ДНК общая. Чтобы зритель не заснул, конфликт нужно было накачать стероидами, вот и позвали Юрия Арабова (сценариста-глыбу, царствие ему небесное) расписать партии для новых лиц. И ведь сработало!
Тут мы, конечно, вспомнили Василия Шукшина, который мудро заметил: кино — это младший брат литературы. А младшим, как известно, позволено многое: и штаны на лямках носить, и не пытаться пересказать «старшую сестру» дословно. Водолазкин сам умолял съемочную группу: «Ребята, не надо дословности! К черту факты, дайте атмосферу!». И это, скажу я вам, единственно верный путь. Помните «Парфюмера» (Perfume: The Story of a Murderer)? Патрик Зюскинд годами отбивался от экранизации, пока ему не занесли восемь миллионов евро. Он, конечно, сдался (кто бы не сдался?), сказал: «Делайте что хотите», и умыл руки. В итоге получили отличный костюмный фильм, где все ружья стреляют, но магии — ноль. Духа нет, одна только, простите, парфюмерия.
С «Авиатором» история другая. Это не иллюстрация, а продолжение романа. Но без драки на съемочной площадке (фигуральной, конечно) не обошлось. Главный герой, Иннокентий Платонов, как мы помним, просыпается в беспамятстве. И правильно делает, потому что помнить ему страшно: он убил человека. И вот тут нашла коса на камень. Кончаловский, добрая душа, хотел сделать Платонова «попушистее», менее виноватым. А Водолазкин уперся рогом: нет уж, позвольте! Это вам не мелодрама, это Достоевский на минималках!
Платонов ведь не просто так стукача Зарецкого (блестящий Антон Шагин, умеющий играть мерзавцев так, что их хочется придушить через экран) прихлопнул. Он это планировал! Шел с фемидой за пазухой, ждал. Место действия — Ждановская набережная. Знатоки петербургской хтони сразу поймут: там Раскольников бродил после визита к старушке, там Свидригайлов хотел застрелиться. Это, друзья мои, проклятое место, где русская литература веками решает вопрос: «Тварь я дрожащая или право имею?». И Платонов — это прямая аллюзия. Он помнит свой грех. Или, по крайней мере, чувствует его тяжесть с первой секунды пробуждения.
Кстати, о стукачах. Сюжет-то не из пальца высосан. Это семейная драма самого Водолазкина. Был у него прадед, протоиерей Александр Нечаев. Служил, молился, а потом нашелся «доброжелатель» с похожей фамилией — и сгинул отец Александр в лагерях Коми. Евгений Германович признался, что читал дело своего предка с дрожью: другие ломались, а тот выстоял. Вот так, господа. Когда мы ноем из-за отключенной горячей воды, стоит вспомнить отца Александра. Сразу как-то легче становится.
Но вернемся к высоким материям. В фильме есть шикарный момент: юная Настя показывает Платонову интернет, мол, смотри, дедуля, тут всё есть! А он пожимает плечами: «Так и Богу всё известно». Шах и мат, Цукерберг! Водолазкин, как заправский медиевист (а это вам не фунт изюма, это серьезная наука), утверждает: прогресс мудрости не прибавляет. В Средневековье, говорит, люди были ближе к Богу. Да, могли нос отрезать, если императора свергали, или в монастырь заточить, но массовых убийств, как в нашем просвещенном XX веке, не практиковали. Личность тогда была крепче, хоть и менее индивидуальна. А потом началось Новое время, «я», «мне», «мое», и личность, раздувшись от гордости, начала трещать по швам.
И, конечно, Петербург. О, этот город! На презентациях питерцы, известные своим снобизмом (люблю их за это), ворчали: мол, мало колорита! Где дворы-колодцы? Где гнилой туман? Водолазкин соглашается: питерский текст существует. Это болота, которые испаряют метафизику. Пройдешь по Гороховой — привет, Обломов. Свернешь в Кузнечный — здравствуй, Федор Михайлович. Жил бы Водолазкин в Москве, писал бы иначе. Может, веселее, но уж точно не так глубоко.
В финале нашего разговора мы коснулись вечного: стоит ли читать современных авторов, когда есть список Бродского? Водолазкин уверен — надо. Классики, при всей их гениальности, не могли предвидеть наших проблем. Они не знали, что такое лайки, дедлайны и экзистенциальный ужас перед нейросетями. А современные писатели работают с этим здесь и сейчас. И знаете, есть в этом сермяжная правда. Бог, как говорил Иоанн Златоуст, целует намерения. А намерения у создателей фильма были самые что ни на есть благие. Получилось ли киношедевр — решать вам, но поговорить после просмотра определенно есть о чем.
