Знаете, есть люди, которые просто делают свою работу, а есть Джек Фиск. Этот человек — не просто художник-постановщик, он — архитектор наших с вами снов. Серьезно, вы видели его резюме? Он строил миры для Терренса Малика в Badlands, пил кофе (и, вероятно, не только кофе) со своим школьным приятелем Дэвидом Линчем на съемках Mulholland Drive, и создавал ту самую нефтяную преисподнюю для Пола Томаса Андерсона в There Will Be Blood. И вот, когда нормальные люди в 80 лет кормят голубей в парке, Фиск решает, что самое время получить свою четвертую номинацию на «Оскар» за Marty Supreme Джоша Сэфди. Ну не маэстро ли?
Сюжет, скажем прямо, звучит как лихорадочный сон синефила: Тимоти Шаламе в роли вундеркинда настольного тенниса пробивает себе путь из трущоб Нижнего Ист-Сайда прямиком в Токио. И Фиску пришлось не просто «поставить декорации», а буквально выкопать этот мир из небытия начала 50-х. «В Марти есть что-то от каждого из нас, — философски замечает Фиск, и тут сложно поспорить. — Особенно это чувство в молодости, когда кажется, что море по колено, а ракетка для пинг-понга — продолжение руки».
Самое забавное в этой истории — столкновение поколений. Представьте: 80-летний гигант индустрии и энергичный Джош Сэфди. Фиск признается, что чувствовал себя так, будто нашел партнера по преступлению: «Джош рисовал эскизы пальцем на телефоне и скидывал мне». Пальцем! На телефоне! А Фиск, человек, который помнит запах пленки 60-х, превращал эти каракули в искусство. Вот она, магия кино, дамы и господа.
Чтобы воссоздать «тот самый» Нью-Йорк, они вдохновлялись документалкой Кена Джейкобса Orchard Street. И тут Фиск выдает базу, которую нужно вытатуировать на лбу каждому начинающему декоратору: «Ты не делаешь 1950-е. Ты делаешь эру. Если ты снимаешь 50-е, не надо красить стены в цвета 50-х. Их красили за двадцать лет до этого!». Черт возьми, как это просто и гениально. Именно поэтому в кадре мы видим не стерильную картинку, а фактурный, обшарпанный, живой мир. Они нашли старый обувной магазин, выгребли оттуда тонны одежды, которая, кажется, лежала там со времен Великой депрессии, и обнаружили под слоями краски настоящую историю.
А клуб настольного тенниса? О, это отдельная песня. Lawrence’s Broadway Table Tennis Club — место, где азарт мешался с дымом сигарет. Фиск раскопал чертежи (спасибо жене Сэфди, которая, видимо, умеет доставать всё) и выяснил, что раньше там был крытый гольф-клуб. Гольф-клуб, Карл! С фресками и пейзажами на стенах. Они воссоздали всё: от автоматов с колой до красного, как кровь, пола и темно-синих стен. Тимоти Шаламе, бегающий с ракеткой на фоне этого сюрреализма — зрелище, ради которого и придумали кинотеатры.
Но вишенка на торте — это Япония. Знаете, почему финал снимали в Токио? Потому что в Буффало, где шли съемки, банально не смогли найти достаточно японских статистов. Представляю лицо продюсера A24: «Ладно, летите в Токио, гулять так гулять». Фиск, как истинный профи, примчался туда на неделю раньше, оккупировал парк Уэно, возвел бамбуковые башни и устроил там филиал 50-х. «Японская часть получилась мощной, но другой», — говорит он. И слава богу. Потому что если кто и может смешать эстетику нью-йоркских трущоб с токийским дзеном так, чтобы у нас перехватило дыхание, так это старина Джек.
