Дамы и господа, пристегните ремни! Если вы думали, что самое захватывающее в Берлине — это очередь в Berghain или попытка найти вкусный кофе в Митте, то вы глубоко заблуждаетесь. Настоящий триллер разворачивается не на экранах Потсдамер-плац, а в кабинетах дирекции Берлинале. Сюжет достоин пера Аарона Соркина: политика, интриги, анонимные письма и одна сильная женщина, пытающаяся удержать этот «Титаник» на плаву.
Итак, в чем суть драмы? На днях в фестивальный огород прилетел увесистый камень. Более 80 бывших участников Берлинале (среди которых, как поговаривают в кулуарах, мелькают тени величия уровня Тильды Суинтон — той самой инопланетянки, что способна сыграть и 85-летнего старика, и Дэвида Боуи) накатали открытое письмо. Тон послания, мягко говоря, не дружеский: фестиваль обвиняют в цензуре голосов, выступающих против действий Израиля в Газе, и пособничестве геноциду. Шах и мат, казалось бы?
Но новый директор фестиваля, непотопляемая Триша Таттл, решила не прятаться за сухими пресс-релизами, а вышла к микрофону издания Screen с грацией героини нуара, которую загнали в угол, но она все равно достает портсигар. Ее позиция? «Мы слышим вашу боль, но давайте без фейков, друзья».
«Алло, мы ищем таланты… и совесть»
Таттл, словно строгая учительница, отчитывающая класс за списанную контрольную, заявила прямо: гнев и фрустрацию по поводу трагедии в Газе мы понимаем и разделяем. Но вот обвинения в том, что фестиваль кого-то там запугивает или затыкает рты — это, простите, уже фантастика, причем плохая. Особенно Тришу возмущает анонимность многих претензий. «Это проблематично», — говорит она, и в этом слышится чисто британская сдержанность (хотя фестиваль немецкий, но выдержка тут нужна стальная).
— Хотите поговорить? Поднимите трубку, позвоните нам! — практически кричит между строк Таттл. — Задавайте неудобные вопросы, но не надо прятаться за анонимными масками, как в фильме V for Vendetta. Это рушит всю экосистему, на которой мы все, черт возьми, сидим!
Немецкий цугцванг
А теперь о сложном. Знаете это прекрасное немецкое слово Staatsräson? Звучит как название тяжелой индастриал-группы, но на деле это «государственные интересы» — концепция, согласно которой безопасность Израиля является частью государственного смысла существования Германии (привет, историческая ответственность). И вот тут Берлинале оказывается между молотом и наковальней. Таттл признает: да, это сложно. Люди начинают понимать, что эта концепция иногда мешает вести честный разговор о действиях конкретного правительства Нетаньяху. Но фестиваль — это не здание Бундестага, это площадка для диалога.
Что до обвинений в цензуре, то Триша рубит с плеча: «Абсолютно нет». Свобода слова поддерживается, но — внимание, спойлер! — в рамках немецкого законодательства. А оно, как мы знаем, сурово, как берлинская зима.
Жюри на грани нервного срыва
Представьте себе жюри. Вы приехали смотреть кино, пить шампанское и спорить о монтажных склейках, а вместо этого вам приходится лавировать в политическом минном поле. Таттл призналась, что судьям сейчас непросто. Первые дни фестиваля были адом. Они пытаются сохранить лицо, но атмосфера, скажем прямо, наэлектризована до предела.
Эпилог или клиффхэнгер?
Повлияет ли это на приезд звезд в будущем? «Поживем — увидим», — философски замечает директор. Но осадочек остался. Команда фестиваля вымотана. Два года они пытались защитить режиссеров от нападок (вспомните прошлые скандалы с обвинениями в антисемитизме, которые Таттл тоже яростно отвергала), а теперь получают удары от своих же выпускников.
В общем, дорогие синефилы, Берлинале сейчас напоминает сложную артхаусную драму с открытым финалом. Герои страдают, диалоги острые, а кто прав — решать зрителю. Главное, чтобы за всем этим шумом мы не забыли, зачем мы здесь собрались. Ах да, кино. Вроде бы где-то там еще показывают кино…
