Оставьте попкорн дома: Джесси Бакли и терапия Шекспиром, от которой хочется выть (в хорошем смысле)
Представьте себе картину: Теллурайд, август, горный воздух, и толпа киноманов, которые обычно готовы перегрызть глотку за лишний билетик, вдруг начинают жаться к стенам. Чего они боятся? Медведей? Плохого кейтеринга? Нет, друзья мои, они боятся чувствовать. Джесси Бакли, эта рыжеволосая бестия британского кино (которую мы полюбили еще со времен, когда она пела кантри в Глазго, помните?), вспоминает атмосферу перед премьерой Hamnet Хлои Чжао так, будто речь шла о визите к дантисту-садисту.
«Забавно, — говорит она, и я почти слышу эту ее фирменную ирландскую усмешку, — люди реально боялись идти в кино. Шептались по углам: «Я пойду один, я не готов, это будет слишком»».
И знаете что? Они были правы. После сеанса зрители выползали из зала контуженные. Кому-то нужно было срочно обнять первого встречного, кому-то — уйти в лес и помолчать, а кто-то просто осознал, что у него, оказывается, есть душа, а не только аккаунт в Netflix. Бакли утверждает, что адаптация романа Мэгги О’Фаррелл — это вам не очередной эскапистский аттракцион, коими нас пичкают последние годы, пока мы жуем свой пластиковый попкорн.
«Мы так испугались собственных чувств, так забили эфир дешевыми сенсациями, что этот фильм — как глоток кислорода, о котором вы забыли», — философствует Джесси. И тут с ней не поспоришь. В мире, где балом правят сиквелы приквелов, Hamnet собрал охапку наград (от Торонто до Лондона), восемь номинаций на «Оскар» и почти 30 миллионов долларов в кассе. Видимо, нам всем действительно нужна была коллективная терапия.
«Те части меня, что обычно прячутся в тени, получили шанс выйти наружу, устроить катарсис и, возможно, даже небольшую революцию», — признается актриса. Звучит как исповедь на кушетке психоаналитика, но когда это говорит Бакли, веришь каждому слову.
Сидя в стерильном номере лондонского отеля, понимаешь: перед тобой не просто актриса, которая удачно попала в струю, а настоящий поэт. И сейчас этот поэт находится в эпицентре наградной гонки, хотя, кажется, ей на это глубоко плевать с высокой колокольни.
Сюжет, если вы вдруг последние пару лет провели в бункере, строится на одном историческом факте: Уильям наш Шекспир написал «Гамлета» вскоре после смерти своего сына, Хамнета. Но Хлоя Чжао, режиссер с уникальным чутьем на человеческую хрупкость (вспомните ее Nomadland), делает финт ушами. В центре внимания не великий драматург, а его жена Агнес. Ее и играет Бакли — интуитивная, стихийная, настоящая ведьма (в лучшем смысле этого слова). Именно смерть мальчика становится тем зерном, из которого вырастет самая известная пьеса в мире.
Кстати, о Шекспире. У Бакли с ним свои счеты. «Он был тем инструментом, что заставил меня признать себя актрисой, а не просто девочкой из мюзиклов», — вспоминает она. Представьте себе: юная Джесси приезжает в Лондон из Ирландии, думает, что ее удел — петь и плясать, а тут продюсер предлагает курс в RADA. «Я думала, это какая-то тарабарщина. В школе я его боялась до дрожи в коленках. А потом сыграла Паулину в The Winter’s Tale, и внутри меня словно случилось землетрясение».
С тех пор утекло много воды. Она успела побывать и Джульеттой (с Джошем О’Коннором, да-да, тем самым принцем Чарльзом из «Короны»), и Пердитой с самим Кеннетом Браной. Теперь же ее партнер — Пол Мескал, человек с глазами побитого спаниеля, который играет Шекспира. А свекровь? Эмили Уотсон! «Она всегда была для меня маяком, — говорит Джесси. — После того как я увидела ее в Breaking The Waves Ларса фон Триера, я поняла: хочу быть такой же. Сырой, живой, настоящей». И тут я снимаю шляпу — ориентир выбран безупречный.
Алхимия на пленке
Хлоя Чжао на съемочной площадке творит нечто странное. Бакли называет ее алхимиком, который «варит энергию до нужной вибрации». Звучит эзотерически, но работает! Химия с Мескалом началась… с тантрического семинара. Да-да, вы не ослышались. «Сначала нам было неловко секунд пять, — смеется Джесси, — а потом мы просто нырнули в это с головой. Работайте телом, соматически! Кто мы такие, чтобы спорить?»
Метод Бакли тоже далек от Станиславского в его хрестоматийном понимании. Сны, дневники, абстрактные рисунки… «Я просто раздувала огонь своего бессознательного», — говорит она. И знаете, это сработало. Сцена, где Агнес воет от горя над телом сына — это не игра. Это нечто древнее, хтоническое. «Я не знала, что сделаю это. Хлоя не знала. Это был вой всех матерей, потерявших детей».
Ирония судьбы (или магия кино?): через неделю после окончания съемок Джесси узнала, что беременна. «Эта женщина [Агнес] вбила в меня нежность», — говорит она, и тут даже у циничного критика вроде меня может дрогнуть рука с бокалом. «Сейчас заплачу», — добавляет она. И мы верим.
Интересно, что Бакли все чаще работает с женщинами-режиссерами: Мэгги Джилленхол (The Lost Daughter), Сара Полли (Women Talking). Совпадение? Не думаю. «Мы ищем друг друга, — парирует она. — Голливуд — место до ужаса маскулинное. А Мэгги, Хлоя и Сара задают вопросы на новом языке. Это не про феминизм ради галочки, это про пробуждение».
А что дальше? О, держитесь крепче. Бакли снова объединяется с Джилленхол для The Bride! от Warner Bros. — переосмысление «Невесты Франкенштейна». Забудьте классику. «Это Бонни и Клайд. Это Сид и Нэнси. Это панк, провокация и дикость», — восторгается Джесси. А в роли монстра — Кристиан Бэйл. Зная Бэйла, можно предположить, что он ради роли перешил себе пару конечностей. «Он гигант. Мы просто сели на эти американские горки и понеслись».
Похоже, скучать нам не придется. Джесси Бакли продолжает будить нас своим талантом, и, честно говоря, я совсем не против проснуться. 🎬🍷
