Слушайте, друзья мои, отложите на минуту свой попкорн и перестаньте скроллить ленту в поисках очередного блокбастера про людей в трико. Мы тут с вами люди интеллигентные, или где? Сегодня на повестке дня — кино, которое вы, скорее всего, пропустили, если только не живете в арт-хаусном кинотеатре где-нибудь в Нижнем Ист-Сайде. Речь идет о картине A Little Prayer (в нашем прокате, если бы он был, это звучало бы как «Маленькая молитва») от Ангуса МакЛахлана. И если вы сейчас зевнули, прикрывая рот ладошкой, то совершенно напрасно.
Давайте честно: синопсис звучит так, будто его писал генератор скуки для фестиваля «Сандэнс». Северная Каролина, пожилая пара, взрослые дети-балбесы, семейные тайны, адюльтер и попытки найти дзен посреди всего этого балагана. Никаких взрывов, никаких супергероев, даже инопланетяне не прилетают. Но! В главной роли — Дэвид Стрэтэйрн. Да-да, тот самый Стрэтэйрн, человек с лицом университетского профессора, который знает о жизни что-то такое, от чего нам всем стало бы не по себе. Вы помните его по Good Night, and Good Luck (Доброй ночи и удачи) или как того парня из «Борна», который пытался выглядеть умнее Мэтта Дэймона. Здесь он играет Билла — патриарха семейства, который пытается удержать этот тонущий корабль на плаву с грацией английского дворецкого.
Так вот, этот фильм — тихий шедевр. Знаете, такой, о котором пишут в глянцевых журналах мелким шрифтом, а потом через десять лет все такие: «О боже, это же классика!». МакЛахлан, кстати, не какой-то там выскочка. Это тот самый парень, который написал сценарий к Junebug (Июньский жук) в 2005-м. Помните? Именно он подарил миру Эми Адамс, когда она еще не была рыжеволосой богиней Голливуда, а просто талантливой девочкой, которой срочно нужен был «Оскар» (который она, кстати, за ту роль почти получила).
Мы тут, сидя в уютном кресле, поговорили с МакЛахланом о том, как вообще рождаются такие истории. И знаете, что он сказал? Все из жизни, господа. Сценарий мариновался у него в голове девять лет! Девять! За это время можно было бы родить ребенка и отправить его во второй класс. Собственно, об этом и речь. Он признался, что писал о своей дочери, которая тогда была подростком, но понял это только постфактум. Подсознание — штука хитрая, работает как пьяный суфлер: подсказывает реплики, а ты даже не понимаешь, откуда они берутся.
В центре сюжета — Билл (Стрэтэйрн) и его невестка Тэмми. Сын Билла, Дэвид, ветеран войны, вернулся домой не только с ПТСР, но и с дурной привычкой изменять жене с подчиненной на семейном заводе. Классика жанра, скажете вы? Возможно. Но как это подано! МакЛахлан искал на роль Билла кого-то, кто мог бы любить свою невестку платонически, чисто, без всякого там «гумберт-гумбертовского» подтекста. И нашел Стрэтэйрна. Потому что, черт возьми, если кто и может сыграть абсолютную порядочность, так это Дэвид. Он смотрит на тебя с экрана, и ты веришь, что в мире еще осталась совесть.
А теперь о магии кино. МакЛахлан вспомнил цитату Орсона Уэллса о том, что режиссер — это человек, который «руководит случайностями». И Роберта Олтмена, который сравнивал успех с «молнией в бутылке». С этим фильмом так и вышло. Сняли за копейки, на чистом энтузиазме и молитвах (уж простите за каламбур). И ведь получилось! Фильм живет, дышит. Это не пластиковый продукт студийной системы, где каждый кадр выверен фокус-группой.
Интересный момент про актерскую игру. МакЛахлан говорит, что Стрэтэйрну даже текст не нужен. Камера видит то, что не видит человеческий глаз. Это как эффект Кулешова, только вместо тарелки супа — бездонные глаза Дэвида. Режиссер сравнивает это с магией Мэрилин Монро — когда человек просто существует в кадре, и ты не можешь оторваться. Кстати, внезапно всплыла Эль Фаннинг. Режиссер признался, что смотрел Predator: Badlands (Хищник: Пустоши) — да, представьте себе, интеллектуалы тоже смотрят треш — и подумал: «Эх, вот бы ее снял Ингмар Бергман!». Смешно, правда? Бергман и Хищник. Сюрреализм какой-то.
К слову о Бергмане. На показе в Нью-Йорке кто-то из зала, поправляя очки на переносице, спросил: «А не вдохновлялись ли вы Wild Strawberries (Земляничная поляна)?». Ну, вы знаете, эти отношения свекра и невестки… МакЛахлан не стал отпираться: «Беру!». Хотя признался, что это вылезло из подсознания само собой. Видимо, дух шведского гения витает над всеми нами, хотим мы того или нет.
Но самое вкусное в этом фильме — это его, не побоюсь этого слова, духовность. Не та, что с кадилом и проповедями, а настоящая, тонкая. Как у Терренса Малика, только без динозавров и шепчущего закадрового голоса на двадцать минут. В фильме есть линия с таинственной женщиной, которая поет по утрам где-то в районе. Ее никто не видит, но все слышат. Это метафора благодати, друзья мои. Она приходит, когда хочет, и уходит, когда мы теряем связь с чем-то высшим.
В финале Билл, после ночной попойки (с кем не бывает, когда жизнь летит под откос?), ведет невестку в музей. Они смотрят на картину Фредерика Эдвина Чёрча The Andes of Ecuador (Анды Эквадора). И в этом моменте — вся суть. Искусство вытаскивает нас из нашего маленького, душного мирка горя и проблем и показывает: «Смотри, идиот, мир огромен и прекрасен».
Так что, если вам надоели пластиковые герои и вы хотите почувствовать, что у вас внутри еще бьется что-то живое — ищите A Little Prayer. Возможно, это именно та «молния в бутылке», которая вам сейчас нужна. А я, пожалуй, пойду пересмотрю Бергмана. Или «Хищника». Как пойдет.
