Знаете, друзья мои, сезон кинонаград — это обычно такая ярмарка тщеславия, где количество отбеленных зубов на квадратный метр превышает все санитарные нормы, а речи победителей пишутся пиар-агентами еще до того, как актер вообще прочтет сценарий. Скука смертная, честное слово. Но иногда, сквозь этот блеск пайеток и запах дорогого шампанского, прорывается что-то настоящее. Такое, от чего ком в горле встает даже у нас, циничных писак.
Именно это случилось в Палм-Спрингс. На сцену вышел наш любимый сказочник, покровитель всех монстров и странных существ, великий и ужасный — в самом добром смысле этого слова — Гильермо дель Торо. Ему вручали награду Visionary Award. И казалось бы, дежурный момент: возьми статуэтку, поблагодари маму, агента и Господа Бога, и иди пить мартини. Но Гильермо, этот бородатый волшебник, решил, что с нас хватит пластиковых улыбок.
В окружении своей новой «банды» — а там, на секундочку, Оскар Айзек, Джейкоб Элорди (да-да, тот самый высоченный красавец, по которому сохнет половина планеты) и Миа Гот — режиссер вдруг заговорил о вещах, от которых в зале стало тише, чем в библиотеке Ватикана.
О песнях, которые мы поем
Дель Торо, которому стукнуло 61 (время, остановись, ты пьяно!), выдал мысль, достойную тоста на грузинском застолье:
«Я пришел к убеждению, что каждый рождается с одной или двумя песнями, которые он должен спеть. Вот и всё. И мы продолжаем повторять их, пока не попадем в ноты. И Frankenstein — это та песня, для которой я был рожден».
Красиво, черт возьми, правда? Сразу вспоминаешь, как Феллини всю жизнь снимал один большой фильм о себе, а Хичкок — о своих страхах. Но тут Гильермо сделал паузу, и воздух на сцене стал плотным, хоть ножом режь. Оказалось, что пока мы тут обсуждаем его новый фильм Frankenstein, маэстро переживает личную драму, достойную пера Шекспира.
Сердце, которое продолжает качать кровь
«Три дня назад я потерял старшего брата», — сказал он. Просто так. Без надрыва, но так, что у половины зала наверняка потек макияж. Представьте себе: у человека горе, а он стоит в смокинге под софитами. Зачем? Не ради тщеславия, нет. Ради искусства, как бы пафосно это ни звучало.
Он объяснил, что его версия культовой истории — это кино об отцовстве и прощении. «Сердце может разбиться, но разбитое продолжает жить. Даже разбитое сердце качает кровь и заставляет тебя идти дальше». 💔 Вы слышите этот ритм? Это же чистая готика, дель-торовская магия: находить красоту в поломке, жизнь — в механике скорби.
И тут он добил нас окончательно, рассказав, что они с братом часто играли в Виктора Франкенштейна и его Создание в реальной жизни. Кто из них был кем — история умалчивает, но, слава богу, они успели «даровать друг другу мир» много лет назад. Уф. Выдыхаем.
Семья, которую мы выбираем
Кстати, красную дорожку дель Торо проигнорировал. И правильно сделал — не до светских раутов, когда душа болит. Но на сцену вышел, потому что, по его словам, «жизнь дает тебе семью по пути». И он указал на своих актеров.
«Я могу пропустить пару вечеринок в этом сезоне, — с грустной усмешкой заметил он, — но не эту. Я здесь, потому что это семья».
Так что, друзья, пока мы ждем, когда Гильермо покажет нам своего Frankenstein, давайте поднимем бокал (пусть даже с чаем) за то, чтобы наши «песни» звучали чисто, а разбитые сердца продолжали качать кровь. Потому что, в конце концов, ничего другого нам и не остается. 🍷
