Занавес поднимается, свет гаснет, и в темноте зала остается только она — Анна. Или, если быть точным, Николь Кидман, которая в начале нулевых достигла такой степени актерского величия, что могла бы сыграть телефонный справочник и получить за это «Оскар». Ее героиня перебирает в памяти последнее десятилетие: муж-профессор, бегущий по Центральному парку, холодная зима и — бац — сердце останавливается. Его последний урок был о реинкарнации. Иронично, не правда ли? Судьба любит такие шутки. Анна, разумеется, погоревала — прилично, с достоинством, как и полагается старым деньгам Нью-Йорка — и вот она уже невеста Джозефа. Ах, этот Джозеф (Дэнни Хьюстон)! Надежный, как шведский сейф, и примерно такой же страстный. Он любит ее, он адекватен, но давайте честно — он не Шон. Никто не Шон. Шон был один такой, а Джозеф… Джозеф просто удобен, как ортопедический матрас.
И вот Анна оказывается перед дилеммой, которую даже врагу не пожелаешь. Снова гаснет свет. Камера берет крупный план. Нет, не просто крупный — экстремальный. Следующие две минуты мы будем смотреть только на лицо Кидман. И это, друзья мои, чистое кинематографическое шаманство. Она молча разыгрывает драму античного масштаба, пока ее затягивает в пучину невозможных идей, словно дайвера, у которого кончился воздух. Это перформанс уровня Фальконетти в The Passion of Joan of Arc (1929). Прекрасная, хрупкая, но внутри — свирепая Анна. Оставшиеся 110 минут фильма станут той ценой, которую ей придется заплатить за попытку прикоснуться к вечности.
В этот момент Анна слушает Вагнера, «Гибель богов». И знаете что? Фильм Джонатана Глейзера Birth (2004) — это тоже своего рода опера. Только вместо валькирий тут нью-йоркская элита. Глейзер, кажется, понимает Вагнера на каком-то молекулярном уровне. Вспомните начало его же Under the Skin (2013) — там тоже все дышит этой вагнеровской неизбежностью, восхождением от первобытного ничто к сумеркам богов. Это его муза, его навязчивая идея — великое приключение верхом на неразрешимой загадке, разгадка которой означает конец рассудка.
Глейзер — фигура удивительная. Снять всего четыре фильма за четверть века и остаться в пантеоне великих — это надо уметь. Он философ, который держит свой инструмент в ежовых рукавицах. Его вселенная огромна и бессмысленна, мудрость здесь не приносит дивидендов. Никогда не приносила. Он, пожалуй, самый экзистенциально чуткий режиссер со времен Терренса Малика, только без этой бесконечной съемки колышущейся травы.
Вернемся к нашим баранам, точнее, к призракам. Шон вернулся. Но есть нюанс: теперь он десятилетний мальчик (Камерон Брайт), сын репетитора, живущего в том же доме. Представьте сцену: день рождения Анны, полумрак, свечи, мама Анны (великолепная Лорен Бэколл, чей взгляд может резать стекло) и сестра Лора (Элисон Эллиот) суетятся вокруг торта. И тут — голос. Детский голос из-за кадра, требующий разговора наедине. Так Шон возвращается в жизнь Анны: как бесплотный дух, как настойчивая просьба, как призрак оперы. И первую четверть фильма этот шкет с пугающей серьезностью пытается убедить взрослую женщину, что он — ее покойный муж.
Знаете, моя дочь в этом году встретила моего дядю в Тайване, и я ляпнул кузине, мол, как здорово, что она увидит «эхо» моего отца. Отца, который умер за месяц до ее рождения. Кузина рассмеялась и сказала, что я сам — точная копия отца. Может, мы все — лишь конструктор LEGO, собранный из деталек тех, кто ушел до нас? Birth заставляет поверить именно в это. Анна идет в оперу и решает поверить Шону. В этих пространствах, где искусство подменяет религию, где театры и музеи стали новыми храмами, невозможное становится возможным. Никто не умирает насовсем. Если вы вообще способны верить, то именно здесь.
Визуально это шедевр. Хотя Birth — всего лишь второй фильм Глейзера после его зубодробительной криминальной драмы Sexy Beast, здесь он нашел свой почерк. Оператор Харрис Савидес (светлая ему память) создал картинку, похожую на полотна Жоржа де Ла Тура: что-то среднее между Рембрандтом и Эдвардом Хоппером. Полумрак, ностальгия, прустовское созерцание и опасный, изолирующий солипсизм.
А музыка! Именно на Birth я впервые заметил Александра Деспла, который сейчас звучит из каждого утюга. Его партитура здесь — это вальсы в миноре, бесконечный танец Анны и Шона, полный неловких па и кризисов веры. Взгляните на финальные кадры: Анна, спотыкающаяся в прибое на зимнем пляже в промокшем свадебном платье. Это прямая цитата из The Last of England (1987) Дерека Джармена. Она выглядит как марионетка с перерезанными нитками. Как морская пена, в которую превращается Русалочка, проигравшая свою любовь.
Звукорежиссер Джонни Берн заполняет пространство низким гулом, угрожающим и знакомым. Вместе с музыкой Деспла это создает симфонию горя. Разве нам не обещали отпущение грехов? Разве мы не заслужили покоя? Где он? А нет его.
Когда фильм вышел, его буквально затравили. Критики, эти блюстители морали, увидели в сюжете апологию педофилии. Мол, как смеет Анна хотеть верить, что муж вернулся в теле ребенка? Скандал крутился вокруг сцены в ванной, где Анна и мальчик разговаривают, полупогруженные в воду. Господи, какая пошлость — видеть грязь там, где ее нет. Вода в Birth — это метафора. Крещение, очищение, перерождение. Спустя двадцать лет фильм наконец-то обрел культовый статус, которого заслуживает. Это кино о том, что значит любить вечно в мире, который временен. О том, что делать, когда случается то, чего быть не может.
Кидман здесь экстраординарна. Брайт пугающе убедителен. Хьюстон блестяще играет униженного мужчину (это его крест, видимо). Но скрытая звезда шоу — покойная Энн Хеч. Она играет подругу Анны, которая в начале фильма закапывает письма в парке. Ее Клара — это сгусток нервов, ходячая катастрофа. Она смотрит на Шона и видит его насквозь. Она — Кассандра этого фильма. Она всё знает, но кто хочет знать правду, когда иллюзия так сладка?
До сих пор Birth существовал на каких-то позорных DVD и в мутных стримингах. И вот, спасибо Criterion, у нас есть роскошная 4K-реставрация, которую курировал сам Глейзер. Звук DTS-HD 5.1 — это откровение. Теперь слышен каждый вздох, каждый шорох платья.
Я показываю Birth своим студентам каждый год. И теперь, когда его можно увидеть так, как задумывал автор, это не просто привилегия, это необходимость. Это доказательство того, что кино все еще способно расширять наше понимание вселенной и самих себя. Искусство все еще может быть невыразимым чудом. Какое счастье снова провести время в компании этого фильма, который, как и его герой, пережил собственное перерождение.
