«Let’s Talk About Sex, Baby». Именно с этой игривой цитаты из хита 90-х, а не с чопорного академического вступления, стартовала 55-я сессия Роттердамского кинофестиваля (International Film Festival Rotterdam — IFFR). И знаете что? Это было чертовски освежающе.
Представьте себе сцену: за окном сырой голландский ветер, а внутри — жара. Группа режиссеров и кураторов, словно заговорщики в задней комнате видеосалона, собралась обсудить то, о чем обычно шепчутся или стыдливо молчат: как перенести физиологию на большой экран, не скатившись в пошлость, но и не превратив всё в стерильную анатомию. Речь шла не о робких поцелуях под луной, друзья мои. О нет. Мы говорим о боди-хоррорах, хардкорном авангарде и телесности, от которой у неподготовленного зрителя может случиться легкий культурный шок 🍿.
В этой пестрой компании оказались: Уэмми Альказарен (человек с фантазией, которой позавидовал бы сам Дэвид Линч), Гэвин Бэрд (канадец, снимающий на 16-мм пленку то, что вы бы побоялись показать бабушке), Аксель Винассак и Луиза Ф. Гонсалес — исследовательница, которая знает о порнографии больше, чем мы с вами о таблице умножения (она работает с Porn Film Festival Amsterdam).
Модератор, дама проницательная, сразу расставила точки над «i»: секс в этих фильмах — не самоцель, а инструмент. «Это чувственно, это великолепно», — заявила она, добавив, что сексуальность здесь работает как таран, разрушающий системы власти. Звучит серьезно? Подождите, пока узнаете сюжеты.
Возьмем, к примеру, Klee Гэвина Бэрда. Это боди-хоррор и эротическая фантазия в одном флаконе, которая переворачивает с ног на голову романтические представления о заселении Канады. Официальное описание гласит: «Сказка о совокуплении и колонизации». Снято на зернистую 16-мм пленку, что придает происходящему особый, тактильный шарм. По сути, это история о том, как география проникает в человека… буквально.
А вот Аксель Винассак в своей ленте Soudain l’été исследует ужасы свиданий после разрыва. Это экспериментальный ромком, где чувственные кадры смешиваются с интимными диалогами. Но пальму первенства за самый безумный синопсис забирает Уэмми Альказарен со своим проектом Noodles, Our Love Was Instant and Forever. Вслушайтесь: «В конце времен отец-одиночка воссоединяется с призраком своего любовника-гея, чтобы найти способ пережить изменение климата, прежде чем инопланетяне захватят человечество». Инопланетяне, призраки и климатический кризис! Кажется, сценарий писался после очень веселой вечеринки, и я говорю это с восхищением.
Но как насчет цензуры?
В прошлом фестивали шарахались от откровенной графики, как вампир от чеснока. Бэрд, однако, заметил, что его взяли в Роттердам именно благодаря (а не вопреки) откровенности. «Я даже не уверен, был ли в моих предыдущих фильмах хоть один поцелуй», — признался он. Видимо, решил наверстать упущенное сразу за всю карьеру.
Альказарен, приехавший из весьма набожных Филиппин, вздохнул: «В христианской стране трудно попасть в программу». А Винассак и вовсе «обрадовали» дистрибьюторы короткого метра, заявив, что её кино «слишком откровенно». Ну конечно, в эпоху OnlyFans, когда любой школьник видел больше, чем Феллини мог себе представить, киноиндустрия всё еще краснеет, как гимназистка.
Кстати, об OnlyFans. Участники дискуссии сошлись во мнении, что цифровая доступность «клубнички» парадоксальным образом развязала руки артхаусу. «Порнография была с нами с самого рождения кино, просто пряталась в подполье», — мудро заметила Гонсалес. Теперь же эти границы стираются, и «запрещенка» вторгается в святая святых — фестивальные залы.
Мама, кейтеринг и звуки страсти
Но самое вкусное — это производственные байки. Гэвин Бэрд сорвал овации зала, когда рассказал, кто отвечал за еду на съемках его провокационного фильма. Его мама. Да-да, представьте: вы снимаете сцену жесткой «колонизации через копуляцию», звучит команда «Снято!», и тут заходит мама с подносом бутербродов. «Ни за что!» — таков был ответ режиссера, когда ему предлагали смягчить концовку. Принципиальный парень.
Особая тема — координаторы интимности. Бэрд признался, что наличие такого специалиста сделало процесс куда более гладким. Это вам не времена Бертолуччи, когда актеров просто бросали в кадр как котят в воду. Теперь всё по согласию, с обсуждениями и комфортом.
И, конечно, звук. О, этот дивный мир звукозаписи! 🔊 Поскольку Бэрд снимал на старую добрую камеру, которая трещит как трактор, звук пришлось писать отдельно. «Сначала актеры стеснялись, — вспоминает он, — но потом мы собрались у меня дома переписывать стоны, и все уже чувствовали себя как рыба в воде».
Винассак подошла к делу как истинный художник: «Мы хотели слышать дыхание, текстуру, подсознание… чтобы это не было клише». А вот у Альказарена случился казус. На площадке не удалось добиться «нужного градуса возбуждения» (бывает и так, батенька!). Попытки переозвучить в студии провалились, и пришлось… нарезать звуки из настоящего порно. Режиссер даже заставил своего звукорежиссера-натурала слушать квир-порно для референса. «Секс геев и натуралов звучит по-разному», — авторитетно заявил Альказарен. И кто мы такие, чтобы спорить с художником?
В общем, друзья, кино меняется. Оно становится телеснее, громче и, к счастью, честнее. И если ради искусства нужно, чтобы мама делала бутерброды на съемках оргии — так тому и быть.
