Слушайте, пока мы с вами тут спорим о судьбах родины и ценах на авокадо, в высоких — во всех смыслах — горах Ладакха творится настоящий кинематографический ренессанс. Да-да, в той самой бывшей части штата Джамму и Кашмир, где кислорода меньше, чем смысла в тиктоках, но пейзажи такие, что хочется немедленно уверовать в высшие силы. За последние месяцы там выпустили сразу два фильма, и если вы думаете, что это очередные болливудские пляски, то спешу вас разочаровать (или обрадовать): мы имеем дело с серьезным, тягучим, как гималайский мед, артхаусом.
Сначала Майсам Али выкатил свой In Retreat (2024) — вещь про полугородскую тоску близ столицы Лех, снятую на хинди и местных диалектах. Но сегодня я хочу поговорить с вами о другом блюде. О фильме, который заставил меня поперхнуться вечерним рислингом от восторга. Речь о White Snow (2025) старого знакомого Правина Морчхале. И это, друзья мои, уже не просто кино, это метафизическое путешествие на урду в те края, где электричество в розетке появляется реже, чем хорошие новости по телевизору.
Первые полчаса Морчхале, кажется, играет с нами в классическую инди-драму. Мы знакомимся с Амиром — юношей с горящими глазами, который возомнил себя новым Тарковским местного разлива. Парень снял 14-минутную короткометражку (тоже, кстати, названную «Белый снег» — самоирония, оцените!) о том, как его овдовевшая мать рожала ребенка среди снегов. Всё бы ничего, но местный мулла, увидев на экране окровавленного младенца, возбудился не на шутку. «Харам!» — кричит. Нельзя, мол, показывать публике такое биологическое непотребство.
И тут начинается кафкианский бред, знакомый любому, кто хоть раз пытался получить справку в ЖЭКе, только с восточным колоритом. Администрация, боясь, как бы чего не вышло (ох, как это нам близко!), запрещает показы. Бедный Амир пытается объяснить чиновникам, что, вообще-то, все люди рождаются в крови, а не в капусте, но логика бессильна против страха перед «нарушением общественного порядка». Парня арестовывают и, увы, пытают. Полиция всерьез пытается выяснить, не добавил ли он кровь в кадр специально, чтобы разжечь бунт. Представляете? Разжечь бунт пуповиной! Тарантино бы нервно курил в сторонке.
И вот здесь, когда вы уже готовы заплакать от социальной несправедливости, Морчхале делает финт ушами и резко переключает передачу. Фильм о цензуре превращается… превращается… в роуд-муви, достойное самого Аббаса Киаростами! 🚗💨
Неудивительно, ведь за камерой стоит любимчик режиссера — иранец Мохаммад Реза Джаханпанах. Картинка становится такой, что хоть каждый кадр в рамку вешай. Амир исчезает из сюжета (привет, Антониони!), и на авансцену выходит его мать, Фатима. Та самая женщина, которой раньше было глубоко фиолетово на режиссерские амбиции сына. Но материнский инстинкт — штука посильнее «Фауста» Гёте.
Фатима решает: раз сына закрыли, его кино должен увидеть мир. Она грузит старый пузатый телевизор (кинескопный, Карл!) и DVD-плеер на яка и отправляется в турне по самым глухим деревням Ладакха. Кстати, о яке. Это вам не то унылое животное из бутанского хита 2019 года Lunana: A Yak in the Classroom. У Морчхале як — просто красавец, настоящая фотомодель с рогами, хоть сейчас на обложку Vogue.
Представьте эту сюрреалистичную картину: женщина бредет через горные перевалы с яком, на котором навьючен телевизор, чтобы показать крестьянам 14 минут артхауса. Иногда есть зрители, но нет электричества. Иногда есть электричество (чудом), но зрители не понимают, что происходит. Это чистая поэзия абсурда.
Знаете, что мне это напомнило? Был такой канадский шедевр 1977 года — J.A. Martin, photographe. Если вы его не видели, то срочно исправляйте пробел в образовании, стыдно, товарищи! Там фотограф Мартен в начале XX века тоже бросал всё и ехал снимать семьи в канадской глуши. А его жена, которая раньше только борщи варила (ну, или что там варят в Канаде — кленовый сироп?), вдруг увязалась за ним и прозрела. Она поняла суть его искусства через благодарность простых людей.
У Морчхале происходит та же магия, только через сто лет и на другом континенте. Фатима — это реинкарнация жены Мартена. Путешествуя и показывая фильм, основанный на её собственной боли, она вдруг сближается с сыном, которого нет рядом. Искусство соединяет сердца, даже если между ними тюремная решетка и километры снега. Это настолько тонко, что хочется плакать, но мы же с вами циники, мы просто понимающе кивнем.
Но самое вкусное — это финал. Морчхале, который раньше любил разжевывать смыслы и класть их зрителю в рот, как заботливая бабушка, тут вдруг решил поиграть в недосказанность. Концовка White Snow собьет вас с толку. Полицейский джип. Одинокий як (тот самый красавец), застрявший на мосту. А матери нет. Камера её потеряла. Куда она делась? Растворилась в вечности? Сбежала? Вознеслась?
Вам придется додумывать самим. И это, черт возьми, прекрасно. Кино, которое не дает ответов, а оставляет вас наедине с холодным ветром Гималаев и собственными мыслями — это ли не настоящее искусство? 🍷🎬
