Итак, друзья мои, пока мы с вами кутаемся в шарфы, в Роттердаме на 55-м Международном кинофестивале (IFFR) было жарко, и дело вовсе не в глобальном потеплении. Там, в уютных залах, развернулась настоящая драма под кодовым названием «Арабское кино в движении». И если вы думаете, что это скучная панельная дискуссия для горстки интеллектуалов в роговых очках, то спешу вас разочаровать — страсти там кипели такие, что любой тарантиновский диалог показался бы светской беседой за чаем.
В центре внимания оказалась троица, достойная отдельного роуд-муви: алжирец Малек Бенсмаил, ливанская постановщица Мари-Роуз Оста (автор ленты Home Bitter Home) и египтянин Марван Хамед, которому в этом году фестиваль вообще посвятил ретроспективу. Кстати, Хамед — фигура в египетском кино такая же масштабная, как пирамиды, только более подвижная и коммерчески успешная. Организаторы решили выяснить, как нынче живется кинематографистам на Ближнем Востоке — от блокбастеров до независимого арта, снятого на последние деньги и чистый энтузиазм.
Стриминг: спаситель или убийца с пультом?
Разговор, разумеется, не мог обойти стороной слона в комнате — стриминговые платформы. И тут мнения разделились так радикально, будто мы снова выбираем между пленкой и цифрой. Марван Хамед, как человек прагматичный и, видимо, умеющий считать деньги, заявил прямо: стриминг сегодня — это «большой кусок пирога», приносящий более 50% дохода. Мол, это продлевает жизнь фильмам. Звучит логично, не правда ли? Если ваш фильм не собрал кассу в первый уик-энд, пусть хоть на планшете его посмотрят, пока едут в метро.
Но тут вступает Мари-Роуз Оста, и в ее словах слышится та самая романтическая ярость, за которую мы и любим авторское кино. «Мне повезло начать до эры платформ», — говорит она, словно ветеран, вспоминающий времена до изобретения пулемета. Раньше студии сидели в своей Америке, далеко и безопасно, но теперь… «Студии пришли в наши дома, они стали платформами, и бороться с ними стало чертовски сложно». 📺
И ведь она права, черт побери! Оста метко подметила, как алгоритмы формируют вкус. Платформы хотят контент для «милого человека, который сидит дома и скроллит ленту». Как только они чуют что-то спорное, что-то, что может расстроить этого мифического обывателя с попкорном — пиши пропало. «Это не кино», — отрезала Мари-Роуз, и в этом моменте где-то одобрительно кивнул Мартин Скорсезе.
Билет за 100 долларов и мечта о свободе
Когда Осту спросили, не чувствует ли она себя в клетке, работая на европейского фестивального зрителя, она выдала перл, достойный стать манифестом. «Я самый свободный человек!» — воскликнула она. Ее вера в человечество почти заразительна: она убеждена, что зритель рано или поздно устанет от бесконечных ремейков, сиквелов и стерильного контента платформ.
И вот тут держитесь крепче: она предрекает, что однажды билет в кино будет стоить 100 баксов. Да-да, вы не ослышались. Потому что это будет Искусство с большой буквы, редкий деликатес, а не фастфуд. «И я буду счастлива», — подытожила она. Эх, святая простота или пророчество? Поживем — увидим, но копить на билет, пожалуй, стоит начать уже сейчас.
Алжирский тупик и тень колониализма
Малек Бенсмаил, чьи слова переводили с французского (что уже добавляло шарма), спустил нас с небес на землю, напомнив об истории. В колониальные времена в Алжире арабских персонажей на экране днем с огнем было не сыскать. Никто не показывал реальную жизнь. А что сейчас?
Ситуация, прямо скажем, кафкианская. Либо ты снимаешь агитку на государственные деньги, либо ищешь финансирование за рубежом и тут же получаешь клеймо пособника бывших колонизаторов. Шах и мат. Бенсмаил вспомнил и «Черное десятилетие» (гражданскую войну 1992–2002 годов), когда кинотеатры закрылись, а производство встало. Это вам не Голливуд с его забастовками сценаристов — тут речь шла о выживании.
«Сегодня молодые ребята берут камеры, пытаются что-то делать, но пробиться невероятно сложно», — с грустью констатировал режиссер. И каков же самый простой путь? Правильно, ехать во Францию. «У них есть деньги, и они поддерживают кино». Ирония судьбы, не находите? Бывшая метрополия снова становится главной надеждой для тех, кто хочет творить.
В общем, друзья, арабское кино живо, оно бурлит, спорит с Netflix и мечтает о высоком, даже если за это придется платить обвинениями в предательстве или билетом в 100 долларов. Такое вот «кино в движении» — порой по кругу, но всё же вперед. 🎬
