Прощай, Парк-Сити: Исповедь влюбленного синефила на руинах «Санденса»
Сложно переоценить значение фестиваля Sundance в моей карьере, да и в личной жизни тоже. Это как первая серьезная любовь: много драмы, холода, бессонных ночей, но ты все равно возвращаешься.
В разгар моей фестивальной лихорадки я посещал почти два десятка киносмотров в год. Сейчас этот безумный марафон сократился до двух обязательных пунктов, и «Санденс» — один из них. Я называю его своим «местом силы» (хотя печень, вероятно, называет его иначе). И вот, накануне того, что злые языки полушутя называют «Последним Санденсом» — хотя на деле это просто прощание с Парк-Сити, но об этом позже, — я хочу разлить по бокалам немного ностальгии. Давайте вспомним моменты, от которых на лице появляется улыбка, даже если на улице минус двадцать.
Я был здесь кем угодно: фанатом с горящими глазами, ассистентом на побегушках, желчным критиком, предпринимателем, режиссером… Я видел, как Пол Маккартни джемил с Дэйвом Гролом (да-да, тот самый барабанщик Nirvana, который стал добрым рокером всея Америки). Я пил с дебютантами за пять минут до того, как они получали свои «Оскары», и пересекался с людьми, перевернувшими мое представление о кино. Я находил здесь друзей на всю жизнь и терял их здесь же. И, о боги, я видел здесь поистине великое кино.
«На первом «Санденсе» каждый фильм кажется шедевром» — Бингэм Рэй
Мое первое воспоминание о «Санденсе», выходящее за рамки мифов о том, что именно здесь Кевин Смит продал душу дьяволу ради Clerks (Клерки), а Содерберг переизобрел секс в Sex, Lies, and Videotape (Секс, ложь и видео), датируется 2007 годом. Я тогда работал ассистентом в Sidney Kimmel Entertainment (SKE). Это было золотое время, друзья. Продажи DVD и первые робкие ручейки стриминга накачивали индустрию деньгами, как бройлерную курицу стероидами, и центром этой золотой лихорадки был «Санденс». В тот год я был еще слишком зелен для поездки в эту инди-Вальхаллу, но я помню, как жадно глотал каждый кадр шоу «Festival Dailies» по кабельному.
Это было похоже на репортаж с другой планеты. Ведущие ловили режиссеров прямо на лыжных подъемниках, камера ныряла в гущу вечеринок на Мэйн-стрит. Это шоу делало фестиваль реальным — куда более осязаемым, чем сухие строчки рецензий в Variety. В моем мозгу тогда зацементировалась мысль: я должен там быть. Чего бы это ни стоило.
Нашествие ассистентов, год 2008
Шанс выпал год спустя. SKE разрослась до полноценной инди-студии, наняв легенду индустрии Бингэма Рэя. Я был его де-факто ассистентом в Лос-Анджелесе. Когда боссы вернулись с первой недели фестиваля, они великодушно разрешили нам, челяди, занять корпоративное кондо на второй уик-энд. Бингэм, святой человек, даже вручил мне свой VIP-бейдж.
— Только осторожнее с ним, — сказал он. — У меня на этом фестивале, скажем так, есть некоторый радиус поражения.
Вооружившись этим преуменьшением века и наглостью двадцатилетнего идиота, которому нечего терять, я входил в кинотеатры Eccles и Egyptian как хозяин жизни. В тот год я посмотрел Frozen River (Замерзшая река), Be Kind Rewind (Перемотка), документальный триллер Man on Wire (Человек на канате). И, конечно, мой личный фаворит — The Wackness (Безумие). Я с пеной у рта доказывал Бингэму гениальность каждой увиденной ленты, а он лишь отечески трепал меня по плечу:
— Расслабься, малыш. На первом «Санденсе» всем кажется, что каждый фильм — на пять звезд.
Самое смешное, что никто ни разу не спросил, почему на моем бейдже фото 50-летнего лысого мужчины (Бингэма), а перед ними стоит юнец. Еще смешнее то, что Бингэм попросил поставить на бейдж фото документалиста Алекса Гибни (обладателя «Оскара» и мастера вскрывать гнойники общества), так что я ходил с фото другого 50-летнего лысого мужчины. Этот бейдж до сих пор висит у меня на стене как трофей.
Пропустим пару лет нищеты и попыток стать сценаристом. В 2010-м я решил вернуться. Денег не было, жил я на полу у друзей, которые работали на вечеринках (да, была такая каста людей, вывозивших чемоданы бесплатного дизайнерского шмота). Но как смотреть кино без волшебного бейджа Бингэма? У меня был туз в рукаве.
«Мы тут за плюрализм мнений, так что вот вам Райленд с его особым взглядом…» — Тодд Браун
Годом ранее я познакомился с Тоддом Брауном, основателем Twitch Film (прародителя нынешнего Screen Anarchy). Я набрался наглости и спросил, нужны ли ему рецензии с «Санденса». Он согласился и даже выбил мне пресс-аккредитацию. Это был не «золотой билет» Вилли Вонки, как у Бингэма, но лучше, чем стоять в очередях на морозе, надеясь на чудо.
Моя первая рецензия была на хоррор Адама Грина Frozen (Замерзшие). И тут я совершил классическую ошибку новичка: решил, что чем язвительнее я буду, тем умнее покажусь. Я разнес фильм в пух и прах: «Хотя здесь есть отличные кэмповые моменты, они зажаты между тоннами посредственных диалогов. Из этого получилась бы отличная короткометражка, но как полный метр — это больно».
Тодд опубликовал это, но с ехидным предисловием: «Ранее мы публиковали восторженный отзыв на этот фильм, с которым я согласен. Но у нас тут демократия, так что вот вам альтернативное мнение Райленда…». Ауч. Удар под дых от редактора.
В 2011-м я уже чувствовал себя ветераном. Я писал о безумном Hobo with a Shotgun (Бомж с дробовиком) — дань уважения трэш-кино, где Рутгер Хауэр (светлая память репликанту) устраивает кровавую баню. Писал о бразильском боевике Elite Squad 2 (Элитный отряд 2). Но главным фильмом того года для меня стал Bellflower (Белфлауэр). Это было концентрированное инди-безумие: самодельные камеры, огнеметы, апокалиптическое настроение и вечеринка с создателями, где мы пили пиво залпом. Критики разделились: кто-то называл это искусством, кто-то (как Чарльз Уэбб) ненавидел каждую секунду. Я же был в восторге. Это было то самое чувство, когда кино бьет тебя под дых, и тебе это нравится.
«Я тебя помню. Ты ненавидел мой фильм». — Неназванный режиссер
Параллельно с критикой я пытался стать тем, кого критикуют. Продюсирование оказалось моим скрытым талантом. Но «Санденс» умеет обламывать. Мои проекты отвергали раз за разом. Это превратилось в ежегодную традицию разочарования перед Днем благодарения. И вот, наконец, звонок. Мишель Морган. Наш фильм взяли.
В 2017 году состоялась премьера ленты, которую мы назвали L.A. Times. Название было, скажем прямо, так себе, но подходило идеально. Чего мы не учли, так это того, что газета Los Angeles Times пригрозит фестивалю судом. Я помню, как толкал тележку в супермаркете Парк-Сити, вися на телефоне с директорами фестиваля. К их чести, они сказали: «Плевать, показываем».
В итоге фильм переименовали в It Happened in L.A., но это было позже. А тогда, в 2017-м, я был на вершине мира. Премьера в библиотеке (культовое место!), вечеринка с группой Rooney, поездка в Солт-Лейк-Сити к «обычным» зрителям. Даже сдержанные отзывы критиков не могли испортить этот кайф.
Но был один момент. За день до старта фестиваля я встретил старого приятеля. С ним был режиссер, чье лицо показалось мне знакомым. Когда я представился, он посмотрел на меня как на грязь под ногтями: «Я знаю тебя. Ты ненавидел мой фильм».
В ту секунду я понял: нельзя быть и на балу, и в расстрельной команде. Если я хочу делать кино на «Санденсе», я больше не могу быть критиком на «Санденсе». В том году я написал свою последнюю рецензию.
«Я хочу понять, что будет после кино» — Крис Милк
Был период, когда я искренне верил, что будущее за VR (виртуальной реальностью). С 2015 по 2020 год секция New Frontier была моей песочницей. Казалось, мы стоим на пороге революции, как братья Люмьер перед прибытием поезда. Крис Милк, Элиза МакНитт — эти ребята изобретали новый язык.
А потом… пузырь лопнул. Большие деньги ушли, люди поняли, что сидеть в шлеме — это не так уж удобно, да и укачивает. Но я все еще надеюсь. Может, мы просто опередили время? Я буду ждать в подвале New Frontier, если что.
«Вы не меня хотите слушать, а этого парня…» — Пол Аллен
«Санденс» — это не только кино, это сюрреализм встреч.
Помню просмотр Enter the Void (Вход в пустоту) Гаспара Ноэ — этот психоделический трип так вымотал мне душу, что я, некурящий, стрелял сигареты у незнакомцев на морозе.
Помню вечеринку, где Дэйв Грол и Foo Fighters играли каверы с Стиви Никс (ведьма из Fleetwood Mac, живая легенда!), Джоном Фогерти и, черт возьми, Полом Маккартни.
Или сюрреалистичный момент в 2015-м на показе Racing Extinction. На сцену позвали Пола Аллена (сооснователя Microsoft), а он передал микрофон парню слева. Этим парнем был Илон Маск. Тогда он еще не был главным возмутителем спокойствия в Твиттере, а просто поражал всех интеллектом в течение 15 минут. Интересно, что случилось с тем парнем?
Финальные титры для Парк-Сити?
Бингэм Рэй оставался важной частью моего «Санденса» до самого конца. В 2011-м мы пили кофе (вернее, пытались). Прогулка с ним была невозможна — каждые тридцать секунд его кто-то останавливал. Манола Даргис (зубастый критик из NYT) утащила нас на секретный показ короткометражки Лу Рида. Мы сидели в четырех футах от легенды рока.
Через год Бингэм приехал на фестиваль и умер. Инсульт. Прямо там, в Юте. Это был шок. Мы собрались в баре High West, я рассказал историю про его бейдж. Это была своего рода терапия. Теперь в Парк-Сити есть кинотеатр The Ray, названный в его честь. Раньше там был спортивный магазин. Что станет с The Ray, когда фестиваль уедет? Бог знает.
Да, слухи о переезде фестиваля в Боулдер — уже почти факт. Это будет новый фестиваль, а не переезд старого. Индустрия изменилась. Байеры больше не дерутся в лобби за права на фильм, все решается скучными имейлами и ссылками на Vimeo. Модель сломана.
И все же. Несмотря на весь цинизм, холод и нелепые цены на жилье, «Санденс» остается тем местом, где кино все еще кажется живым. Где неизвестный режиссер может проснуться знаменитым. Где ты можешь случайно зайти в зал и влюбиться в фильм, о котором никто не знал.
Надеюсь, в Боулдере, или где бы то ни было, новые поколения тоже найдут свое «счастливое место». А я, пожалуй, сохраню тот бейдж с лысым мужиком. Как напоминание о временах, когда трава была зеленее, а кино — пленкой.
