Иранский пленник на Манхэттене: Джафар Панахи между «Оскаром» и тюремной камерой
В ноябре ребята из Neon — того самого североамериканского дистрибьютора, что подарил нам It Was Just an Accident, — выкинули фокус, достойный Дэвида Копперфильда. Они объявили, что Джафар Панахи отправляется в турне по США. Первый раз в жизни. Казалось бы, ну и что? Режиссеры катаются с премьерами чаще, чем я меняю бокалы с шардоне на пятничных вечеринках. Но тут случай особый. Панахи — это иранский Гудини, которого режим Тегерана мариновал в собственном соку более десяти лет: запрет на выезд, тюремные сроки, цензура, от которой даже у бывалых диссидентов дергается глаз.
И вот, в 2023-м, словно по мановению волшебной палочки (или чьей-то дипломатической кувалды), бан сняли. Джафар рванул в Канны, показал свой фильм — вдохновленный, кстати, его же отсидкой и теми колоритными персонажами, с которыми можно познакомиться только на нарах, — и, разумеется, отхватил «Золотую пальмовую ветвь». Лента, к слову, получилась злой, смешной и обжигающей, как глоток спирта на морозе. Казалось, вот он — триумф. Дорога к наградам вымощена красным ковром.
Но жизнь — лучший драматург, и у нее паршивое чувство юмора. Едва Панахи закончил кланяться публике в Линкольн-центре в Нью-Йорке, как из Ирана прилетела «молния»: новый срок. Опять тюрьма, опять запрет на выезд. Формулировка до боли знакомая — «пропаганда». Ирония судьбы: в тот же вечер он стоял на сцене Gotham Awards, забирая призы за режиссуру и сценарий, пока на родине ему уже гладили тюремную робу. А впереди еще Марокко, Германия и маячащий на горизонте «Золотой глобус» с «Оскаром». Сюрреализм? Нет, просто биография иранского режиссера.
Сейчас Джафар снова в Нью-Йорке. Сегодня вечером критики будут его чествовать, а в воскресенье он, возможно, унесет домой пару статуэток. Но вот что он сказал мне в Zoom (через переводчика, конечно, мой фарси ограничивается умением заказать кебаб), и от этого, друзья мои, мороз по коже: как только мартовская оскаровская лихорадка утихнет, он вернется в Иран. Прямо в пасть льва. Зачем? Давайте разбираться.
Смех сквозь слезы (и субтитры)
— Джафар, вы только что проехались по Америке, показывая кино в разных городах. Каково это — смотреть на свою работу глазами людей, которые, возможно, Иран на карте не найдут?
— Знаете, каждый показ был как откровение. Когда ты делаешь кино в вакууме, без зрителя, ты словно кричишь в колодец — эха нет. А тут я сидел в зале и понимал: ага, вот здесь работает, а здесь, кажется, провисает. Это чертовски приятное чувство — понимать, что твой визуальный язык переводит смыслы лучше, чем Google Translate.
— А где, по-вашему, «провисает»? Только честно, мы же свои люди.
— Мне нужно время, чтобы переварить, но, например, диалоги. Я смотрел на субтитры и думал: «Боже, неужели они действительно улавливают то, что я вложил в эти слова?». Или вот финал. Последние двадцать минут для меня — святое, но не слишком ли я галопом промчался по середине фильма? Впрочем, может, это и есть правильный ритм. Зритель не уходит, значит, я их загипнотизировал.
— Америка — страна контрастов. В Каннах реагировали так, в Огайо — иначе?
— О, юмор! Это было самое странное. Американцы смеялись там, где я вообще не планировал шутить. Представьте сцену: группа людей везет семью допрашивающего их офицера в больницу. Зал хохочет. Я толкаю друга в бок: «Чего они ржут?». А он мне: «Джафар, это же абсурд! Эти люди приехали убить парня, а теперь спасают его родню. Комедия положений!». А для нас, в Иране, тут нет ничего смешного. Это гуманизм. Это рефлекс. Ты просто спасаешь жизнь, даже если это жизнь врага.
— Звучит как сценарий для Тарантино, но в реальности. Расскажите подробнее.
— Вы, наверное, слышали эту историю времен Двенадцатидневной войны 2025 года (да-да, той самой). Ракета прилетела прямиком в тюрьму Эвин, в четвертый корпус, где я когда-то сидел. Рядом был 209-й корпус — логово следователей. И когда всё рухнуло, у заключенных был шанс сбежать. Стены нет, двери нет — беги, Форест, беги! А они остались. И начали вытаскивать из-под завалов тела своих мучителей. Это иранский культурный код. Тут не до смеха.
Билет в один конец
— Выходит, иранцы в США видят фильм иначе, чем коренные американцы?
— Те, кто уехал лет двадцать назад, уже наполовину американцы. Они смеются, но… с легким акцентом грусти, скажем так.
— Джафар, давайте начистоту. Вы катаетесь по миру, собираете лавры, а дома вас ждет год тюрьмы и двухлетний бан. Это не меняет планы? Может, ну его, этот Тегеран? Оставайтесь, будем пить кофе в Сохо.
— Меня спрашивали об этом в Марракеше, спрашивали в Каннах. Я тогда сказал: «Как только фестиваль закончится, я лечу домой». И через 24 часа я был в аэропорту Тегерана. Я предсказуем, как финальные титры.
— То есть, вы серьезно?
— Абсолютно. Как только закончу дела здесь, я возвращаюсь.
— Но почему?! Вас там посадят, вам запретят снимать. Вы сняли этот фильм тайком. Здесь вы герой, там — преступник. Объясните для тех, кто выбирает комфорт.
— Я работаю на инстинктах. Я чувствую кожей свою страну. Я знаю, как пахнет воздух в Тегеране, знаю язык улиц, знаю этот бесконечный шепот общества. Это моя батарейка. За пределами Ирана я турист. Я могу пожить в Берлине или Нью-Йорке, походить по фестивалям, поесть круассаны, но я не понимаю глубинной сути этих мест. Мое место там, где больно. И я готов платить эту цену.
Мне плевать, что подумают другие. Посмотрите на Али Ахмадзаде — у него конфисковали камеру посреди съемок, а он теперь платит аренду за оборудование, которого у него нет! Или Бехташ Санаиха и Марьям Могхаддам с их прекрасным My Favorite Cake — их заперли в стране. Мы все в одной лодке. А актрисы? Таране Алидоусти могла бы блистать в Голливуде, но она осталась. Снять хиджаб перед камерой — это поступок. Люди здесь, в уютных креслах, никогда не поймут, почему мы выбираем борьбу вместо латте на бульваре Сансет.
— А что с апелляцией? Есть надежда или это просто бюрократический танец?
— Суд был, но я еще не говорил с адвокатом. Скорее всего, перенесут. Тянут резину. Поживем — увидим.
Скорсезе и независимость
— Это первый раз за долгое время, когда вы лично представляете свой фильм. Каково это — выйти из тени?
— Эмоционально до дрожи. В Каннах я чуть не разрыдался на сцене. Ком в горле стоял такой, что я думал, не смогу выдавить ни слова. Оборачиваюсь — а моя команда ревет. Сейчас уже полегче, привыкаю к овациям.
— Вы встречались с Мартином Скорсезе. Ну и как он? Благословил?
— Это фантастика. Я слышал эти имена всю жизнь, как мифы Древней Греции, а тут они стоят передо мной, обсуждают детали моего фильма! И я вижу в их глазах этот блеск: они ждут моего следующего кино. Мы, режиссеры, — маньяки. Мы всегда жаждем новой дозы хорошего кино от коллег.
— Вы говорили, что фильм могут не так понять. Но видя этот глобальный успех, вы расслабились?
— Честно? Когда я снимаю, я не думаю о зрителе. Я эгоист. Я должен удовлетворить себя. Поэтому последние шесть-семь фильмов я снимал на свои деньги. Ни копейки от спонсоров, ни цента от фондов. Я плачу за всё сам, чтобы никто не смел дышать мне в затылок. Только когда фильм готов и я доволен, я могу пустить кого-то в долю на постпродакшн. Так было и с It Was Just an Accident. Это гарантия того, что мне не будет стыдно за свое детище. Свобода стоит дорого, но она того стоит.
