Давайте честно: нам нужно придумать стоп-слово для того, что происходит с психикой во время просмотра фильмов Белы Тарра. Это не мы смотрим его кино — это бездна, уютно устроившись в кресле, с интересом разглядывает нас через экран. Мы не просто слушаем звук; эти песни и шумы обвивают шею, как шарф, который затянули чуть туже необходимого. Это музыкальные шкатулки из ночных кошмаров. Даже в его кинематографическом доме — этом вечном «Нигде», населенном одичавшими псами и алкашами с лицами, напоминающими вяленое мясо или старую тыкву, — мы слышим каждую мысль города. Тарр, этот хитроумный венгерский демиург, настаивает, чтобы мы думали о жизни, а не о кино, пока он занимается чем-то куда более диким, чем просто сюжет. Он, словно доиндустриальный картограф, расчерчивает бездну, пока безумцы пляшут под его дудку. Мы становимся Белой Тарром. И пути назад нет.
Тарр — дитя шоу-бизнеса, если, конечно, можно применить это глянцевое слово к суровой венгерской реальности. Папа — сценограф, мама — суфлер в будапештском театре, вечно прячущаяся в кулисах. Когда Беле было десять, маман потащила его на пробы в телефильм — экранизацию, на минуточку, «Смерти Ивана Ильича». Толстой, экзистенциальный ужас, десятилетний мальчик — идеальное комбо. Актерство ему не зашло (еще бы), а вот съемочная площадка и толстовский вайб — очень даже. Человек ранит себя и медленно умирает, гадая, в чем смысл бытия? «О, это моё», — подумал маленький Бела. Всю оставшуюся жизнь он будет задавать этот вопрос с той же обстоятельностью, с какой Лев Николаевич писал свои тома, и с таким выражением лица, будто знает ответ, но вам не скажет.
Любители линейных биографий могут выходить из чата прямо сейчас, потому что путь Тарра — это, как и его фильмы, путешествие ради путешествия. Он начал с документалок, снятых на отцовскую 8-миллиметровую камеру, и был настолько хорош, что им заинтересовалась студия имени Белы Балажа и… тайная полиция. Его ранние работы, вроде Hotel Magnezit (1978) о выселении из рабочего общежития, отдавали такой левизной, что ни одна приличная киношкола не пустила бы его на порог. Кино и анархия — вот его диплом.
Его первый игровой полный метр, Family Nest, крутили в Роттердаме, когда Тарр встретил своего кумира — Жан-Люка Годара. Бела, как восторженный школьник, подлетел спросить, откуда мэтр взял одну идейку в Breathless (A bout de souffle). Годар, этот вечный бунтарь, который под конец жизни превратился в сварливого отшельника и даже ушел из мира с помощью эвтаназии (но это будет позже), тогда ответил в своем репертуаре: никак. Он просто говорил. И говорил. И говорил. Эта годаровская «киномарксистская» болтовня была бы неважна, если бы не один нюанс: именно этот фильм впервые смонтировала Агнес Храницки. С тех пор они были неразлучны. Она стала его глазами на площадке, его ритмом, его всем, пока в 2000-м справедливо не получила титр сорежиссера на Werckmeister Harmonies.
Ранний Тарр собирал свой стиль, как Франкенштейн собирал монстра — по частям. Family Nest — это микс бытовой комедии и душераздирающего соцреализма, от которого хочется выть. Дипломная работа с ироничным названием The Outsider (Szabadgyalog) — это тренировка перед мучительным The Prefab People. Представьте семью, живущую в аду дефицита и бытовой грязи (знакомо, правда?), которая находит краткую передышку в пивнушке. Бодрое чириканье лаунж-группы заглушает плач — вот он, первый фирменный мотив Тарра. Привет, Балабанов, привет, русская тоска!
В The Outsider скрипач ищет смысл жизни и ругается с девушкой под оглушительное диско. Ссора не заканчивается, музыка орет — Тарр не дает пощады ни героям, ни нам. А потом был телефильм Macbeth. Внимание: первый кадр длится пять минут. Следующий — пятьдесят шесть. Шах и мат, любители клипового монтажа! Возможно, тогда это выглядело как попытка скрыть дешевизну декораций, но по факту Тарр превратил поведение в спектакль, а повествование — в физическое ощущение времени.
Тарр стал главным венгром мирового кино, отобрав корону у Миклоша Янчо (кстати, без Янчо не было бы Тарра, как без водки не было бы «Иронии судьбы»). Он стал иконой того, что позже назовут «медленным кино» (Slow Cinema), на пару с Шанталь Акерман. Он пришел, когда артхаус в США загоняли в гетто мегаполисов, заменил угасающего Янчо и, что самое смешное, ушел на пенсию ровно в тот момент, когда стал поп-звездой среди интеллектуалов.
Его фанаты? Сьюзен Зонтаг, Тильда Суинтон (эта инопланетянка знает толк в странном), Гас Ван Сент. В 2011 году, когда он открыл свою школу film.factory, он был богом для нового поколения. Апичатпонг Вирасетакул, Карлос Рейгадас — все они выросли в его тени, как грибы после кислотного дождя. Тарра чествовали как поп-звезду, хотя он сохранял вид сердитого Фальстафа, скрывающего за ворчанием глубокую заботу о человечестве.
После Macbeth был Autumn Almanac — единственный фильм Тарра, который кажется длинным (да, даже по его меркам). Это смесь психодрамы Бергмана и бурлеска Фассбиндера, красивая, но формальная. А вот Damnation (Kárhozat) — это уже настоящий Тарр. Наркотические проезды камеры, дождь, тоска и джаз в баре, где люди танцуют так, будто завтра не наступит. Камера здесь не рассказывает историю, она рисует карту отчаяния. Это была разминка перед главным блюдом.
Sátántangó. 7 часов 19 минут. Если вы высидели это в кинотеатре — вы герой или мазохист. Это самый длинный нарратив 90-х, где все ходят в реальном времени, но по сути — это комедия братьев Маркс в декорациях Восточного блока. Дураки бродят по ветреным переулкам (Тарр, перфекционист, гонял вертолеты, чтобы создать ветер), спят с чужими женами и мутят идиотские криминальные схемы. Сюжет? Мошенник срывает похороны, чтобы пристыдить горожан и забрать их деньги на «новую коммуну». Спойлер: он просто сваливает с деньгами. Классика! Да, там есть жуткая сцена с кошкой (нервных просим удалиться), но величие картины перекрывает весь ужас бытия.
Именно здесь, в тандеме с писателем Ласло Краснахоркаи, Тарр переизобретает драматургию. У Годара монтаж отрезает лишнее, у Тарра камера сама есть монтажер. В его фильмах нет негативного пространства. Ваше внимание блуждает, мозг плавится, вы становитесь частью этого черно-белого мира. Один кадр может сжать часы, одна фраза — объяснить годы.
Werckmeister Harmonies с его чучелом кита и погромами мгновенно стал каноном. А вот The Man From London (A londoni férfi) по Жоржу Сименону — нет. Производство было адом: продюсер покончил с собой (буквально), суды, банкротство. В итоге фильм получился… нормальным. Тильда Суинтон там есть, но радости жизни — нет. Это механика без души.
Зато The Turin Horse (A torinói ló) — идеальное прощание. Фильм основан не на Ницше, а на анекдоте о том, как философ сошел с ума, увидев, как избивают лошадь. Но кино не о Ницше. Оно о лошади. И о том, как есть вареную картошку под завывания ветра, пока мир катится в тартарары. Это самая депрессивная и одновременно смешная вещь на свете. Отец и дочь медленно сходят с ума в хижине, пока за окном бушует апокалипсис. Ницше бы лайкнул.
И всё. Тарр ушел. Он появлялся на уморительных сессиях вопросов и ответов, собирал деньги на благотворительность, требовал прекращения огня в Газе и оставался анархистом до конца. Он перестал объяснять свое искусство, как и Годар. Однажды его спросили о безнадежности. Он вспомнил похмелье, грязь и холод на съемках и спросил в ответ: «Разве я стал бы проходить через весь этот ад, если бы у меня не было надежды?»
Может, в его фильмах надежды и нет. Но он подарил ее нам. В темноте кинозала мы всегда можем станцевать под музыку апокалипсиса и найти свой рай в грязном венгерском баре. Ваше здоровье! 🍷
