Признайтесь, у вас ведь тоже так бывает? Вы включаете фильм, краем глаза поглядываете в смартфон, помешиваете борщ и искренне считаете, что следите за сюжетом. Ведь герои говорят — значит, история движется. Ох, как же мы все заблуждаемся! Кинокритики и диванные эксперты годами вдалбливали нам, что кино — это, прежде всего, сценарий, диалоги, сюжетные твисты. Слова, слова, слова… А то, что слово «movie» происходит от «moving images» (движущиеся картинки, если кто прогуливал английский), мы благополучно забыли. Мы превратили визуальное искусство в радиопостановку с дорогими спецэффектами.
Каюсь, грешен. В свои нежные семнадцать, когда я мнил себя великим знатоком кинематографа, я рассуждал точно так же. Мне потребовалось стыдно много времени, чтобы понять: режиссер говорит с нами не ртами актеров, а каждым миллиметром кадра. Сказать, что цветовая гамма фильма неважна — это все равно что заявить, будто цвета в «Звездной ночи» Ван Гога выбраны рандомно, просто потому что у Винсента под рукой была только синяя и желтая краска. И знаете, кто вправил мне мозги? Гильермо дель Торо. Его *Pan’s Labyrinth* стал для меня тем самым ментальным ломом, который взломал черепную коробку и вложил туда истину.
В далеком 2017 году, когда я вдруг осознал, что мир кино не ограничивается парнями в спандексе, этот фильм стал для меня откровением. Если бы меня разбудили ночью и попросили назвать топ-10 шедевров, *Pan’s Labyrinth* был бы там железобетонно. И дело не только в фавнах и феях. Дело в том, как дель Торо работает с палитрой. Это не фильм, это живописное полотно, где каждый оттенок — унылый дождливый синий, ослепительный золотой или тревожный зеленый — кричит громче любого монолога.
Хроматическая шизофрения, или как цвет рассказывает историю
Казалось бы, все просто, как три копейки: ночь — синяя, день — желтый. Но дель Торо — хитрец, каких поискать. Поскольку *Pan’s Labyrinth* — это эталонный магический реализм, цвет здесь работает пограничником, разделяющим два мира, которые, к слову, друг друга на дух не переносят.
На дворе 1944 год, Испания стонет под пятой франкизма. В центре сюжета — юная мечтательница Офелия (Ивана Бакеро), чья жизнь, мягко говоря, не сахар. Ее отчим, капитан Видаль — персонаж настолько отвратительный, что сыгравшему его Сержи Лопесу впору давать медаль за то, что зрители не заплевали экран. (Забавный факт: Лопес до этого был известен ролями обаятельных любовников и хороших парней, так что его превращение в садиста-фашиста шокировало публику не меньше, чем сам фильм). Видаль занят охотой на партизан, а Офелия — чтением сказок и знакомством с местной фауной в лице Фавна. Кстати, под тоннами грима скрывается Даг Джонс — человек-спецэффект, который, кажется, сыграл всех монстров в Голливуде, от амфибии до серебряного серфера.
И вот здесь начинается магия цвета. Реальность Видаля — это холодный, стерильный, безжалостный синий. Это цвет стали, холода и смерти. Мир Офелии и ее фантазий (или, может, настоящей реальности? дель Торо хитро подмигивает и не дает ответа) залит теплым, почти утробным золотом. Оператор Гильермо Наварро сталкивает эти два цвета лбами, создавая конфликт не только сюжетный, но и визуальный.
Вспомните первое появление Офелии: она едет в машине, читает книгу, и кадр буквально светится золотом. Магии еще нет, но мы уже понимаем: эта девочка носит сказку внутри себя. Она словно излучает свет, который так раздражает серую реальность войны. Но монтажные склейки в фильме работают как пощечины. Вот Офелия лезет внутрь старого дерева за жабой — там тесно, грязно, но… тепло и золотисто! Это квест, это приключение! Но стоит ей выбраться наружу, как фильм снова окунает нас в ледяную синеву. Бац! Сказка кончилась, детка. Ты грязная, тебе холодно, идет дождь, и тебя ждет злой отчим. Гениально, правда?
Спектральный анализ безумия
Финал картины — это вообще апофеоз цветовой драматургии. (Спойлеры для тех, кто последние 20 лет провел в бункере!). Судьба Офелии расщепляется, как атомное ядро. В синей реальности она лежит окровавленная и умирающая — жертва жестокости Видаля. Но тут экран взрывается золотом! В своем подземном королевстве она перерождается как принцесса Моанна. И снова вспышка — синяя смерть. Дель Торо швыряет нас из холода в жар, выжимая слезы даже у самых циничных сухарей.
Но постойте, не синим и золотым единым! Есть еще зеленый. Ночные сцены в лабиринте и моменты с Фавном подкрашены болотным, мшистым оттенком. Это цвет древности, земли и… опасности. Заметили, что бирюзовый оттенок Фавна подозрительно близок к «реальному» синему миру взрослых? Это неспроста. Фавн — существо жуткое, ненадежное. Он пугает не меньше, чем Видаль с его пистолетом. Магия здесь — не добрые феи-крестные, а древняя, равнодушная сила.
И, конечно, нельзя забыть про Бледного человека (снова привет, Даг Джонс!). Сцена в его логове вроде бы золотистая, как и положено сказке, но посмотрите на стол! Красное вино, красные ягоды, мясо… Красный здесь — это сигнал тревоги, цвет крови и насилия, замаскированный под пиршество. Даже еда здесь кричит: «Беги, глупая!».
Да, *Pan’s Labyrinth* — фильм испаноязычный. И хотя я все еще вынужден читать субтитры, чтобы понять диалоги, именно эта картина научила меня читать другой язык. Универсальный язык образов и цвета, на котором такие мастера, как Гильермо дель Торо, рассказывают нам истории, минуя уши и попадая прямо в сердце. Так что в следующий раз, когда сядете смотреть кино, отложите телефон. Иначе рискуете пропустить самое интересное.
