Ну что, друзья мои, налейте себе чего-нибудь успокоительного, потому что Мэгги Джилленхол решила покопаться в наших с вами душонках. «Я верю, — говорит она, глядя прямо в душу своим фирменным пронзительным взглядом, — что в каждом из нас сидит нечто чудовищное. И это нас чертовски пугает».
Тут она делает театральную паузу и, словно читая мысли скептиков (а я знаю, вы сейчас фыркнули в экран), смеется: «Ну, может, вы скажете «у меня — нет». А я вот уверена, что есть. У меня — точно».
Добро пожаловать в мир фильма The Bride!, где Джесси Бакли щеголяет с татуировкой на лице, а Кристиан Бэйл… О, старина Бэйл. Этот человек-хамелеон, кажется, способен сыграть даже табуретку, если потребуется по системе Станиславского похудеть до состояния опилок. Здесь он — Франкенштейн, точнее, его творение, и узнать его практически невозможно. Эта парочка носится по экрану как Бонни и Клайд, если бы те были панками и звали их Сид и Нэнси, а мир вокруг, естественно, их ненавидит и боится. Классика жанра, скажете вы? А вот и нет.
Забавно, что мы живем в эпоху ренессанса монстров. Гильермо дель Торо тоже готовит своего Франкенштейна для Netflix. Но если мексиканский сказочник наверняка утопит нас в готической красоте и слезах, то Джилленхол пошла другим путем — она решила переписать Мэри Шелли так радикально, что сама писательница, вероятно, перевернулась бы в гробу (что, в контексте сюжета, весьма иронично).
Бэйл играет Фрэнка. Бедняга одинок, как последний хипстер в заводской столовой. «Ему нужен друг, любовница, кто угодно, — поясняет Мэгги. — Он понимает, что он монстр, но одиночество для него страшнее вил и факелов». И что делает мужчина, когда ему одиноко? Правильно, он не идет к психотерапевту, он буквально собирает себе женщину из мертвых. Гениальный план, надежный, как швейцарские часы. Но тут встает вопрос, который мужчины обычно задают слишком поздно: «А чего хочет женщина?».
Джилленхол признается, что идея The Bride! родилась случайно, как и все лучшие идеи в этом мире — за разговором о татуировках. Кто-то упомянул The Bride of Frankenstein 1935 года. Мэгги, к своему стыду (или счастью), фильм не видела, но образ Эльзы Ланчестер с этой безумной прической-ульем и седыми прядями засел в голове. А когда она наконец посмотрела картину Джеймса Уэйла, её ждал шок.
«Представьте себе, — говорит она, округляя глаза, — Невеста там вообще не главная героиня! Она в кадре три минуты и молчит как партизан».
И Мэгги, как истинная женщина XXI века, решила: «Ну уж нет, моя красотка будет говорить».
Результат? Панк-рок версия 1930-х годов, которая взрывается энергией, идеями и даже умудряется передать привет комедии Young Frankenstein Мела Брукса. Кастинг — это отдельная песня, практически семейный подряд и встреча выпускников актерской элиты: Аннетт Бенинг, Пенелопа Крус, родной брат Джейк Джилленхол и муж Питер Сарсгаард. Удобно, когда талантливые люди живут с тобой на одной лестничной клетке или спят в одной постели.
Фильм стартует с места в карьер. Никаких вам долгих вступлений и объяснений. «Экспозиция — это для слабаков, это жульничество», — отмахивается Джилленхол. Она хочет показать нам подсознательную, бурлящую жажду радикальных перемен.
Началось все с образа Невесты. Джесси Бакли, эта ирландская фурия, описывает чернила, расплескавшиеся по щеке ее героини, как символ «чрезмерной живости». «Это как если бы Мэри Шелли сама выплеснулась на страницу, — философствует Бакли. — Это история о языке, о том, как творчество вырывается из тела».
Кстати, их знакомство — это готовый сценарий для ромкома. Они встретились в Zoom, когда Мэгги искала актрису для The Lost Daughter. Бакли так хотела роль, что боялась даже дышать. «Никогда не надейся слишком сильно, — говорит она, — разобьешь сердце». Но в ту же ночь получила смс: «Будешь моей Ледой?». И понеслось.
Джилленхол, надо отдать ей должное, ворвалась в режиссуру так же мощно, как когда-то в актерство. Помните её в Secretary? А в The Dark Knight, где она играла прокурора рядом с тем же Бэйлом? Теперь она по другую сторону камеры и творит магию.
Сценарий The Bride! она писала специально под Бакли, но молчала, как партизан. Боялась сглазить. И вот, представьте сцену: Париж, ночь, бутылка вина (куда же без неё). Мэгги, Джесси и Альба Рорвахер. «Мы выпили, и я не удержалась, — смеется Джилленхол. — Говорю: «Давай почитаем сцену»». Бакли была в шоке: «Боже, что это за невероятный язык? Это было что-то инопланетное, из головы Мэгги».
Джесси Бакли, выросшая в ирландской глуши без телевизора (да, такие люди существуют), нашла в этом сценарии отголоски своего католического воспитания. История Евы, первого «грешника», всегда казалась ей несправедливой. «Ева просто хотела знать больше, чем сидеть в саду с одним мужиком! — восклицает актриса. — Я тоже хочу съесть яблоко. Я люблю яблоки! Я хочу знать, что там, в темноте. Кто знает, каких монстров мы там найдем?»
Интересно, что The Bride! — это хронологический парадокс. Действие происходит в 1930-х, но дух там — чистый Нью-Йорк 1980-х. Спасибо Адаму Маккею, который подкинул эту идею. Мэгги скрестила эпоху Великой депрессии и золотой век голливудского фэнтези с панковским угаром и грязью даунтауна восьмидесятых.
«Это 1936 год, но через призму 1981-го, — объясняет режиссер. — Это время, когда коррупция достала всех, и люди жаждут бунта».
Здесь смешалось всё: Bonnie and Clyde, Sid and Nancy (Бэйл даже вдохновлялся тем, как Сид Вишес пел «My Way»), и даже недавнее ограбление Лувра. «Я не призываю грабить музеи, — спешит добавить Мэгги (а жаль), — но нам нужна какая-то активная, смелая форма неповиновения. Не месть, а именно панк-рок».
И в этом, пожалуй, главная мысль. Мы все немного монстры. И выбор у нас невелик: либо бежать от этого всю жизнь, либо развернуться, пожать своему внутреннему чудовищу лапу и пригласить его на танец.
Мэгги еще не видела фильм дель Торо, но уже мечтает о двойном сеансе. «Гильермо и я живем в одном мифологическом пространстве», — говорит она. И это правда. Мэри Шелли говорит через них, создавая новую мифологию, где монстры — это самые человечные существа в комнате.
Фильм выходит 6 марта. И если вы не пойдете смотреть, как Кристиан Бэйл и Джесси Бакли устраивают революцию под звуки воображаемого панк-рока 30-х, то я даже не знаю, о чем с вами разговаривать.
