Слушайте, давайте на чистоту. Трилогия Питера Джексона The Lord of the Rings (Властелин колец) — это как шведский стол на свадьбе олигарха: глаза разбегаются, желудок молит о пощаде, но ты продолжаешь запихивать в себя эту роскошь. Кто в здравом уме не пустит скупую слезу, когда Гэндальф (сэр Иэн Маккеллен, дай бог ему здоровья) въезжает на своей повозке в Шир? Или у кого не перехватывает дыхание, когда рохирримы с криками, от которых стынет кровь, несутся в атаку на Пеленнорских полях? А Хельмова Падь? Это же чистый кинематографический экстаз.
Пейзажи, от которых хочется немедленно продать квартиру в Москве и уехать жить в землянку, масштаб, пафос… Но, как выяснилось, не все золото, что блестит спецэффектами.
Выбор интеллигента с мечом
Среди всего этого великолепия, среди орков, назгулов и батальных сцен, где массовка исчисляется населением небольшого европейского города, есть один момент, который Вигго Мортенсен — наш любимый Арагорн, поэт, художник и человек, сломавший палец на ноге ради искусства (помните тот крик у кучи орочьих трупов? Ага, это был настоящий перелом) — считает лучшим. И знаете что? Это не момент его коронации.
В интервью Empire Magazine, приуроченном к — страшно подумать — 25-летию выхода The Fellowship of the Ring (Братство Кольца) в 2026 году, Вигго разоткровенничался. Вместе с Шоном Бином (человеком, чья карьерная цель, кажется, умереть в каждом фильме максимально трагично) они вспоминали былые времена. И Мортенсен, со свойственной ему прямотой датского аристократа, заявил:
«Эта сцена… простите меня все остальные, простите все масштабные битвы, но это, пожалуй, моя любимая сцена во всей трилогии».
Речь, конечно же, идет о смерти Боромира. О том самом моменте, когда Шон Бин делает то, что у него получается лучше всего — красиво уходит в закат, предварительно превратившись в подушечку для игл урук-хаев.
Почему тишина громче взрывов?
Мортенсен объясняет свой выбор так, что хочется налить бокал красного и кивать в такт. «Это чертовски красивая сцена», — говорит он. И в этом вся соль. Никаких нарисованных на компьютере троллей, никаких магических фейерверков. Просто два мужика. Два отличных актера. Один умирает, другой пытается это принять.
«Это просто два человека, — продолжает Вигго, — связанные своим происхождением, этим своим Гондором и прочим бэкграундом, которые до этого только и делали, что бодались. Они конфликтовали. А здесь — бац! — и абсолютная, чистая связь».
И ведь он прав, черт возьми! Это та самая «химия», о которой так любят рассуждать критики, когда им нечего сказать про сюжет. Это момент истины, когда пафос спадает, как шелуха, и остается голая человеческая трагедия. Станиславский бы аплодировал, честное слово 🎭.
Когда кино обыгрывает книгу (да простят меня толкинисты)
А теперь давайте ступим на тонкий лед. Я знаю, что среди вас есть те, кто спит с томиком Толкина под подушкой и готов сжечь любого за ересь, но давайте признаем: смерть Боромира у Джексона получилась круче, чем в первоисточнике.
В книгах профессор Толкин, при всем к нему уважении, размазал это событие, как масло по слишком большому куску хлеба. Смерть Боромира там происходит где-то «за кадром», описывается через воспоминания, да еще и открывает вторую книгу, The Two Towers (Две крепости). Это работает в литературе, но в кино это был бы провал ритма.
Джексон же — хитрый лис — сделал финт ушами. Он перенес смерть Боромира в финал первого фильма, превратив ее в кульминацию. Он сделал из этого непрерывный, душераздирающий экшен, переходящий в интимную драму. И это было гениальное решение!
Вспомните этот слоу-мо. Шон Бин, сражающийся как лев, защищая Мерри и Пиппина (этих двух хоббитов, которые вечно влипают в истории). Рог Гондора, от звука которого мурашки бегут даже у самых циничных зрителей. Стрелы, вонзающиеся одна за другой… Это вам не просто «умер персонаж». Это искупление. Это тот момент, когда Боромир, который весь фильм вел себя как капризный наследник престола, вдруг становится героем.
Я, как старый ворчун, обычно стою на позиции «книга лучше», но здесь снимаю шляпу. Вигго прав. Эта сцена задает такую эмоциональную планку, до которой не допрыгнет ни один спецэффект. Это чистое кино, дамы и господа. Такое, каким оно и должно быть.
