Знаете, в наше время документальные фильмы о природе превратились в какой-то высокотехнологичный вуайеризм. У нас есть камеры, способные пересчитать усы на морде спящего леопарда с орбиты, и дроны, жужжащие над ухом у перепуганных антилоп. Но давайте честно: как часто за этой 8K-картинкой скрывается хоть какой-то смысл, кроме «вау, смотрите, какая киса»? И вот тут на сцену выходит Вернер Херцог со своими экзистенциальными слонами, а следом за ним — победитель Сандэнса, лента Nuisance Bear.
Эта картина делает с жанром то же, что Тарантино сделал с гангстерским кино — выворачивает наизнанку и заставляет смотреть, не моргая. История разворачивается в канадском городке Черчилль, который гордо именует себя «мировой столицей белых медведей». Звучит как туристический слоган, но на деле это место преступления, где человеческая цивилизация нагло уселась прямо посреди древнего миграционного пути хищников.
Режиссеры Джек Вайсман и Габриэла Осио Ванден (запомните эти имена, они далеко пойдут) взяли свою короткометражку и растянули её до полного метра, не потеряв ни грамма напряжения. И слава богу, они избавили нас от говорящих голов! Никаких скучных дядек в пиджаках, бубнящих про углеродный след. Только невероятный визуальный ряд и закадровый голос старейшины инуитов Майка Туналаака Гиббонса. Его глубокий, вибрирующий баритон звучит так, будто с вами разговаривает сама вечная мерзлота.
А теперь — вишенка на торте. Музыку к фильму написал Кристобаль Тапия де Веер. Да-да, тот самый гений, чьи тревожные, ухающие ритмы в сериале The White Lotus заставляли нас всех нервно ерзать на диванах. Здесь он сменил гавайский психоз на арктическую меланхолию, смешав перкуссию с культурными мотивами так, что мурашки бегут по коже размером с полярную лисицу.
Само название фильма — Nuisance Bear (что-то вроде «Назойливый медведь» или «Медведь-вредитель») — это, конечно, злая ирония. Кто тут на самом деле назойливый? Медведи, которые веками ходили здесь на север, или двуногие колонизаторы, построившие город у них на дороге и теперь возмущающиеся, что «гости» роются в мусорках? Это как построить дом посреди МКАДа и жаловаться на пробки.
Самый мощный (и жуткий) момент — это сцена депортации медведя. Его усыпляют, пакуют в сетку и подвешивают к вертолету, словно мешок с картошкой. Представьте себе: вы заснули, а проснулись в полете, болтаясь под винтокрылой машиной, пока вам на ухо прикручивают радиодатчик, а на спину лепят жирное зеленое пятно краски. Туналаак, комментируя это, выдает фразу, достойную античных философов: «Медведь — это гость из прошлого, блуждающий в лабиринте настоящего».
Визуально фильм порой напоминает сюрреалистический сон. Огромные туристические вездеходы — «тундровые багги» — похожи на декорации к новому «Безумному Максу». Они возят толпы зевак с фотоаппаратами, которые щелкают затворами, как пулеметами. Медведи смотрят на этот цирк с выражением усталого недоумения. В одной сцене косолапый герой проявляет чудеса ловкости, воруя приманку из ловушки прямо перед тем, как захлопнется дверь. Хочется аплодировать стоя! Браво, пушистый Гудини!
Но не обманывайтесь милыми кадрами медвежат, жмущихся к маме. Nuisance Bear — это кино о потере. О том, как западная цивилизация своим катком прошлась не только по природе, но и по культуре инуитов. Момент, когда мы видим местного ребенка в костюме Дарта Вейдера на Хэллоуин — это, друзья мои, метафора посильнее «Фауста» Гете. Культурная ассимиляция в одном кадре.
Финал бьет под дых. Кадр с одиноким медведем, сидящим на скале и глядящим на Гудзонов залив в ожидании льда, — это, пожалуй, самая печальная вещь, которую я видел в кино за последние годы. Мы смотрим на медведя с зеленым пятном на спине, бредущего по грязной тундре, и понимаем: мы все здесь — nuisance. И, кажется, природа скоро выставит нам счет.
