Задолго до того, как студийные боссы из Amazon MGM решили, что миру жизненно необходим очередной перезапуск Masters Of The Universe, эти безумные коты из Cannon Films подарили нам… нечто. Знаете, бывают фильмы, которые входят в комнату как короли: уверенные, сияющие, знающие себе цену. А версия 1987 года напоминает вашего пьяного дядюшку на свадьбе, которого выгнали из приличного ресторана через дорогу, и он ввалился к вам — в половине карнавального костюма, с пластмассовым бластером и громким требованием, чтобы все немедленно обратили на него внимание.
Это кино, рожденное не из творческого видения, а из чистой, дистиллированной паники. Паники в офисах Cannon Films. Паники у кассовых аппаратов. Паники от того, что продажи игрушек достигли пика и вот-вот рухнут в бездну. Паники от осознания, что кто-то где-то уже потратил бюджет, но никто не может вспомнить, на что именно — вероятно, на кокаин и амбиции, что в 80-е было практически синонимами.
И все же… вот мы здесь. Почти сорок лет спустя. И мы все еще говорим об этом. Мы узнаем Космический Ключ среди кучи киномусора быстрее, чем Индиану Джонса в толпе археологов. И мы ловим себя на мысли: «Знаешь, это, конечно, полный трэш… но я почему-то люблю его всем сердцем».
Так что, властью растущих долгов студии Cannon, давайте отправимся в Этернию, но по бюджетным соображениям приземлимся где-то в американском захолустье.
Чтобы понять феномен Masters of the Universe как культурного артефакта (прости, Господи), нужно сначала понять, чем была Cannon Films в середине 80-х. Это была студия под управлением двух израильских кузенов — Менахема Голана и Йорама Глобуса. Эти парни верили, что лучший способ решить финансовые проблемы — это снимать кино быстрее, громче и безумнее. Они не столько давали фильмам «зеленый свет», сколько просто выпускали их на волю, как бешеных собак. Ниндзя, Чак Норрис, брейк-данс, эротические комедии и проекты с претензией на «Оскар», которые они сами не понимали. Это было кино, которое юридически считалось фильмом, но духовно было уличной дракой.
К 1987 году Cannon надорвалась. Они потратили горы денег в погоне за легитимностью, что закончилось катастрофой под названием Superman IV: The Quest For Peace. Денежный поток вежливо извинился, вышел в туалет и больше не вернулся. Masters of the Universe должен был стать их «Звездными войнами», коронным бриллиантом, превращающим полки с игрушками в золотые прииски. Вместо этого бюджет начал сжиматься быстрее, чем достоинство Скелетора на морозе.
Изначально это должен был быть эпос, полностью разворачивающийся на Этернии. Но реальность, эта бессердечная стерва, внесла свои коррективы. Декорации урезали. Сценарий переписывали на коленке, пока оператор менял пленку. И наконец, кто-то произнес роковые слова, которые обрекли фильм на бессмертие в формате VHS: «А что, если… он попадет на Землю?»
Это не было творческим решением, друзья мои. Это было решение бухгалтерии. Добро пожаловать в Этернию, а теперь, пожалуйста, наслаждайтесь актовым залом средней школы в Нью-Джерси.
Если вы росли на мультфильмах о Хи-Мэне, вы помните Этернию как мир невозможных цветов и бесконечных замков. В фильме мы получаем Этернию ровно на шесть минут. Замок Грейскулл, пара камней и дым-машина, которую, кажется, украли со съемок Ninja III: The Domination. И вдруг — бац! — нас перебрасывают на Землю. Почему? Потому что Земля — это дешево. У Земли уже есть улицы. У Земли есть стены. На Земле можно арендовать полицейскую машину с почасовой оплатой. Земля не требует строительства инопланетной цивилизации с нуля, пока кредиторы стучат в дверь с паяльниками.
Вместо эпического фэнтези мы получаем Дольфа Лундгрена, бродящего по американской провинции в костюме стриптизера-викинга и просящего подростков о помощи с видом человека, который потерял машину на парковке «Ашана». Это нелепо. Это неуклюже. Это компромисс, сшитый белыми нитками.
И честно? Это работает. Работает так, как может работать сломанная игрушка, к которой вы привязались.
Во многом это заслуга самого Дольфа. Он выглядит пугающе идеально. Если бы в Mattel вырастили человека в пробирке, это был бы Лундгрен. Забавно, что в реальной жизни у Дольфа степень магистра химического машиностроения, и он, вероятно, умнее всех сценаристов этого фильма вместе взятых, но в кадре он играет с грацией мраморной статуи. Когда он открывает рот, кажется, что английский для него — третий любимый язык после шведского и языка грубой физической силы.
Мультяшный Хи-Мэн любил читать мораль. Киношный Хи-Мэн выглядит так, будто он напряженно думает, является ли дверная ручка его естественным врагом. Но в этом есть свое очарование! Он не подмигивает камере. Он играет это с серьезностью Гамлета. Он верит в этот бред, и мы верим ему.
А вот кого принесли в жертву богам бухгалтерии, так это Орков. Летающий волшебник был слишком дорог. Поэтому Cannon изобрели Гвилдора. Маленькое, мохнатое существо, похожее на отвергнутого эвока, чья единственная функция — склеивать сюжет скотчем. Гвилдор — это боль целого поколения, ожидавшего увидеть Орков, а получившего предательство, завернутое в дешевый мех.
Но есть в этом хаосе бриллиант. Фрэнк Ланджелла в роли Скелетора. О, это не просто «хорошая игра». Ланджелла находится в другом измерении. Он играет так, будто выступает в Королевском Шекспировском театре, а не в декорациях из папье-маше. Он смакует каждую фразу, он театрален, ядовит и великолепен. Знаете, почему он согласился на роль? Его сын обожал Хи-Мэна. Вот и все. Никакой иронии, только отцовская любовь. И благодаря этому Скелетор становится лучшей частью фильма. Его монолог о власти и вечности — это чистый катарсис.
Рядом с ним — Мег Фостер в роли Эвил-Лин. О, mon cher, для многих мальчиков 80-х это был момент пробуждения. Её ледяные голубые глаза гипнотизируют, как кобра кролика, а костюм делает такие вещи, которые в рейтинге PG, по-хорошему, должны быть запрещены законом. Она опасна, саркастична и необъяснимо сексуальна.
Masters of the Universe — это не хорошее кино. Это неуклюжий реликт, пропитанный нашей ностальгией. Вы практически слышите, как продюсеры кричат за кадром: «У нас нет на это денег!». И все же… здесь есть амбиции. Здесь есть искренность. Это фильм, снятый на руинах империи, попытка сделать что-то великое, когда земля уходит из-под ног.
Мы любим его не потому, что он велик. А потому, что он пытался им быть. Потому что он казался огромным, когда мы были маленькими. И, честно говоря? В этом души больше, чем во всех бухгалтерских отчетах студии Cannon вместе взятых. 🍷
