Если бы кто-то шепнул мне, что мультфильм Zootopia 2 (Зверополис 2) даст окончательный, железобетонный ответ на вопрос, жив ли еще курилка — простите, шедевр Стэнли Кубрика, вышедший сорок пять лет назад, — я бы решил, что собеседник перебрал с абсентом. Но, черт возьми, так оно и вышло. О кроликах и топорах — чуть позже, сохраним интригу.
Знаете, у всех великих одержимостей (или хобби, переросших в клинический диагноз) есть свои мутные истории происхождения. Моя же история прозрачна, как слеза ребенка, и, по ее собственному признанию, лежит целиком на совести моей матушки.
В одно прекрасное утро, когда я пребывал в нежном и впечатлительном возрасте девяти лет, она завела за завтраком невинную, казалось бы, беседу. С нескрываемым удовольствием она поведала, как однажды с братьями и сестрами посмотрела «ужастик» под названием The Shining (Сияние). В красках, достойных полотен Босха, она живописала реки крови из лифтов, мертвых близняшек в бесконечных коридорах и — вишенка на торте — разыграла сцену «Redrum». Скрюченный палец, могильный голос — полный набор юного экзорциста.
Мой девятилетний мозг, чьи синапсы еще только учились дружить друг с другом, перепрошился мгновенно. Следующий год я спал с грацией солдата в окопе, попутно переваривая тот факт, что моя матушка — женщина, воспитавшая меня в любви и заботе, — способна выдавать перформансы уровня одержимого демонами ребенка. Браво, мама.
Но страх был лишь аперитивом. Как Моисей перед Красным морем, я увидел путь. На входе висела табличка, написанная чем-то подозрительно бурым: «Назад дороги нет». И я шагнул. Вместо того чтобы глушить страх, я начал его кормить, пожирая каждый роман Стивена Кинга, до которого мог дотянуться. Так родилась любовь к книгам и кино — этот непреднамеренный, но вечный дар.
И вот, спустя тридцать семь лет чтения, пересмотров и обсуждений The Shining с любым, кто не успевал убежать, судьба подкинула шанс. Гигантский экран IMAX. Поворотный момент.
Иронично, но наводку дал мой десятилетний сын. Собираясь на какой-то относительно приличный ужастик с другом, он заметил постер в кинотеатре — тот самый, что висит у нас в гостиной (да, у нас специфический декор). Быстрый гуглинг подтвердил: спецпоказ, всего два дня, сеанс в десять вечера. Для человека среднего возраста это время, когда обычно уже принимают горизонтальное положение и мелатонин. Но план был разработан. Начинающийся грипп был подавлен ударной дозой витаминов. Была предпринята стратегическая сиеста. Двое друзей, столь же безумных, были завербованы.
Я жаждал увидеть фильм снова. И все же где-то под ложечкой сосало предательское чувство: а вдруг магия рассеется на огромном экране? Вдруг я увижу швы на костюме чудовища?
Страхи испарились быстрее, чем надежды на «Оскар» у комедий Адама Сэндлера.
Открывающая сцена была безупречна. Зловещая партитура, пролеты камеры над горами, приглашающие нас в ночной кошмар, и сдержанная (пока еще) игра Джека Николсона и Шелли Дюваль. The Shining по-прежнему идеален. Почему? Потому что он нагло игнорирует время. Многие фильмы, даже великие, пахнут своей эпохой, как старые газеты. Кубрик же создал нечто вне стиля и периода.
О визуальном перфекционизме Кубрика сказано больше, чем о погоде в Лондоне, так что не буду топтать эту поляну. Но какой же это кайф — видеть, как звук и пространство сливаются воедино. Кубрик не просто режиссирует актеров; он режиссирует нас с вами. Он показывает ровно столько, сколько нужно, оставляя пространство для паранойи.
И, конечно, актеры. Старина Джек, чья игра — это не только знаменитое «А вот и Джонни!», но и микроскопические движения бровей, достойные отдельной диссертации. Дэнни Ллойд, задавший планку для детей-актеров, до которой потом двадцать лет никто не мог допрыгнуть (привет, «Шестое чувство»).
Но истинная sine qua non этого фильма — Шелли Дюваль. Бедняжку Шелли, которую Кубрик мучил 127 дублями (факт, от которого до сих пор дергается глаз у любого профсоюза), тогда недооценили и даже высмеивали. Сейчас же очевидно: она — эмоциональный якорь. Ее «истерика» — это единственная нормальная реакция на происходящий ад.
Есть ли минусы? Ну, пара моментов. Расовое оскорбление режет слух, а реплика про «банк спермы» звучит скорее грубо, чем пугающе. Да и финал с паутиной кажется излишеством после того, как нас уже укатали сценой с лифтом.
Но эти мелочи мы прощаем, как прощаем гению его странные привычки.
А теперь — к кроликам. Вернемся к Zootopia 2. Менее чем через сутки после «Оверлука» мы с женой повели детей на этот мультфильм. И вдруг, ближе к финалу, зал наполнил тот самый трубный мотив из The Shining. Последовал полноценный оммаж: погоня в лабиринте, яростная хромота по снегу, даже снегоход!
Удивительно не то, что диснеевский мультик цитирует хоррор 18+, а то, что он делает это без пародийного подмигивания. Создатели просто уверены: дети, родившиеся спустя десятилетия после 1980 года, считают ритм погони, геометрию лабиринта и угрозу хромающей фигуры. Мой сын, никогда не видевший фильма Кубрика, подался вперед. Напряжение сработало на чистой визуальной грамматике.
И тут меня осенило. Сила The Shining не в сюжете про пьющего писателя. Его формальный язык — стеллажи, пролеты стедикама, геометрия ужаса — стал настолько фундаментальным, что его можно без потерь пересадить в детский мультфильм.
Disney, студия, которая обычно оберегает свое наследие как дракон золото, доверилась образам из взрослого хоррора. Почему? Потому что Кубрик работает не на скримерах, а на архитектуре подсознания. Когда студия уверена, что дети инстинктивно поймут ужас лабиринта, который они видят впервые, — это не ностальгия. Это, друзья мои, культурное бессмертие.
Смотреть Zootopia 2 через день после The Shining было странно, но прекрасно. Это подтвердило мою догадку: Кубрик не просто снял классику ужасов. Он построил лабиринт, из которого кинематографисты пытаются выбраться уже сорок пять лет — и большинство все так же безнадежно блуждает в снегу. 🎬🍷
