Господа, ленты новостей принесли весть, от которой хочется налить себе чего-нибудь покрепче и пересмотреть классику. Кэтрин О’Хара, гранд-дама комедии, покинула нас на 72-м году жизни. Разумеется, сейчас интернет взорвется ностальгическими плачами. Одни вспомнят её безумные скетчи в канадском культе SCTV (откуда, собственно, выросли все ваши любимые комики). Другие будут постить гифки с Делией Дитц из Beetlejuice — той самой скульпторшей-невротичкой, чьи статуи оживали с неприятными последствиями. Третьи, конечно, смахнут слезу по Мойре Роуз из Schitt’s Creek, женщине, которая носила парики так, словно это короны Британской империи. Ну и, куда же без этого, для большинства она навсегда останется той самой мамой из Home Alone, которая умудрилась забыть ребенка, но компенсировала это невероятной решимостью и пальто цвета верблюжьей шерсти.
Но давайте будем честны: если вы хотите увидеть О’Хару в зените её странного, сложного гения, вам нужно отложить «Кевина» в сторону. Её лучшая роль спрятана там, где её редко ищут — в псевдодокументальном шедевре 2003 года A Mighty Wind.
Здесь она воссоединилась со старой бандой: режиссером Кристофером Гестом (человеком, который превратил неловкое молчание в вид искусства) и своим вечным экранным партнером Юджином Леви. В этом фильме О’Хара играет Микки Крэбб — половинку некогда знаменитого фолк-дуэта. И пока фильм щедро рассыпает тот самый сухой, абсурдистский юмор, за который мы боготворим комедии Геста, О’Хара делает нечто большее. Она привносит в этот цирк настоящую, пронзительную тоску, показывая, что за смешной гримасой может скрываться разбитое сердце.
Фолк-музыка и скелеты в шкафу
Как и предыдущие мокьюментари Геста — Waiting for Guffman и Best in Show (где О’Хара тоже блистала, как бриллиант в куче навоза), — A Mighty Wind препарирует маленькую, закрытую субкультуру. На этот раз под микроскопом оказалась фолк-сцена 60-х с её свитерами крупной вязки и напускной невинностью. Сюжет прост: дети легендарного продюсера пытаются собрать звезд прошлого на концерт-трибьют. И тут начинается хаос.
С одной стороны, у нас есть трио The Folksmen (сам Гест, Майкл МакКин и Гарри Ширер — привет фанатам This is Spinal Tap), которые грызутся как старые супруги. С другой — разросшийся коллектив The New Main Street Singers, напоминающий секту улыбчивых психопатов, где рядом с ветераном Полом Дули сосуществуют Паркер Поузи и Джейн Линч. Но главный гвоздь программы — это Микки Крэбб и Митч Коэн (Леви), выступавшие как Mitch & Mickey.
О, это были Ромео и Джульетта фолк-сцены! Их любовь была увековечена в хите «A Kiss at the End of the Rainbow». Фишка была в том, что в конце каждой песни они замирали и дарили друг другу крошечный поцелуй. Мило? Безумно. Только вот расстались они ужасно: Микки сбежала в скучную буржуазную жизнь с лужайкой, а Митч отправился прямиком в объятия безумия. И теперь их воссоединение выглядит примерно так же безопасно, как попытка погладить дикобраза.
Митч, Микки и призрак Чарльза Мэнсона
В начале фильма О’Хара играет Микки как типичную фолк-чудачку. Первые полчаса лента безжалостно высмеивает эту запредельную искренность 60-х. Но затем, как опытный хирург, фильм вскрывает гнойники: оказывается, за акустическими гитарами скрывается похоть, языческие ритуалы и взаимная ненависть.
Мы видим Микки в её уютной гостиной. С акцентом, который заставил бы покраснеть даже героев фильма Fargo, она делится «светлыми» воспоминаниями. И тут О’Хара делает финт ушами: сквозь маску спокойствия начинает просачиваться паника. Она понимает, что подписалась на концерт, а Митч… ну, Митч вряд ли в состоянии держать гитару. Она начинает запинаться, судорожно хватает воздух, бормочет что-то о «темных временах». Это мастер-класс актерской игры за тридцать секунд.
Леви, надо отдать ему должное, играет Митча как законченного фрика — с бегающими глазками и напряжением человека, сидящего на электрическом стуле. Кадры с обложками его сольных альбомов, где он выглядит как Чарльз Мэнсон, стоящий в могиле, — это отдельный вид искусства. Кажется, что Леви перетягивает одеяло на себя. Но это иллюзия. Его персонаж не сработал бы без О’Хары. Она — тот якорь, который позволяет ему улетать в стратосферу абсурда.
Помните сцену их встречи у неё дома? Леви в ступоре смотрит на игрушечные поезда её мужа Леонарда. О’Хара не просто стоит рядом. О нет! Она выдает симфонию мимических тиков, пытаясь заткнуть мужа, который за ужином решил обсудить «спастические мочевые пузыри». Её фраза «Может, это разговор для десерта?», сказанная тоном мамочки-маньяка, — это золото. А история про то, как Митч когда-то «размолотил» грубияна на концерте? О’Хара доставляет этот панчлайн с такой точностью, что хочется аплодировать стоя.
Щелчок в конце радуги
Но величие О’Хары в том, что она никогда не превращает Микки в карикатуру. В её глазах — настоящая тоска по прошлому и животный страх перед будущим. Вся эта сложность взрывается в финальном номере «A Kiss at the End of the Rainbow».
О’Хара не просто поет (и поет, черт возьми, прекрасно, накладывая теплые гармонии на полуразговорный стиль Леви). Она играет драму одной паузы. Пока Митч трясется от страха, что она его отвергнет, Микки излучает вселенскую печаль. Они сближаются для того самого поцелуя. Она склоняет голову, на лице — скорбь по ушедшей юности. И прямо перед тем, как коснуться губ Митча, она издает тихий, едва слышный звук.
Цок. Щелчок языком.
Что это было? Признание того, что они всё профукали? Осознание фальшивости всего происходящего? Или, может быть, это звук захлопывающейся двери в прошлое, желание поскорее вернуться к своим игрушечным поездам и скучному мужу? О’Хара не дает ответа. Она оставляет этот «цок» висеть в воздухе, превращая банальный хэппи-энд в экзистенциальную загадку.
В ближайшие дни все будут говорить о её комедийном тайминге. И они будут правы. Но любой, кто внимательно смотрел A Mighty Wind, знает: Кэтрин О’Хара была не просто клоунессой. Она была великой драматической актрисой, способной найти бездну смысла там, где другие увидели бы лишь повод для шутки.
