Никогда такого не было, и вот опять: исландцы учат нас любить время
Слушайте, давайте начистоту. Когда мы слышим словосочетание «исландское кино», рука сама тянется… нет, не к пистолету, боже упаси, а к теплому пледу и антидепрессантам. Мы привыкли ждать от потомков викингов суровых пейзажей, где овцы играют лучше актеров, а ветер воет громче саундтрека. И вот тут на сцену выходит Хлинюр Палмасон. Этот парень — настоящий кинематографический хулиган с душой поэта. После того как он заставил нас смотреть на гниющие яблоки и религиозный экстаз в Godland (Vanskabte Land), все ждали, что он построит очередной монумент человеческому страданию. А он взял и снял кино про бытовуху. Но какую!
Встретились мы с Хлинюром не где-нибудь на леднике, а в Бухаресте, на фестивале, который курирует сам Кристиан Мунджиу (человек с «Золотой пальмовой ветвью» и взглядом врача-диагноста). И вот, сидя в уютном кресле, я пытался понять: как режиссер, который в Winter Brothers (Vinterbrødre) заставил нас чувствовать вкус мела на зубах, вдруг переключился на мелодраму о разводе?
Речь идет о его новой картине The Love That Remains (2025). Сюжет — классика жанра, достойная пера сценаристов канала «Домашний», если бы они читали Кьеркегора. Анна и Магнус развелись, но продолжают воспитывать троих детей. В роли Магнуса — Сверрир Гуднасон. Да-да, тот самый, что с ледяным спокойствием играл Бьорна Борга в Borg vs McEnroe. Здесь же он сменил теннисную ракетку на разбитое сердце, и, черт возьми, ему веришь.
В домике на дереве
— Хлинюр, — спрашиваю я его, — откуда эта интимность после эпического размаха «Земли Бога»? Ты что, решил отдохнуть?
А он смеется. Оказывается, все началось с сарая. Буквально. В 2022 году он снял короткометражку Nest, где его собственные дети строили домик на дереве.
— Я два года просидел в сарае с камерой, пока они там возились, — рассказывает Палмасон, и в глазах у него блестит тот самый маньячный огонек, который мы так любим у Триера. — Сидел, ждал, пока в кадр забредут животные, читал книжки. И начал думать: а что в это время делают родители этих детей? Пока дети строят свой мир, родительский, возможно, рушится.
Так родилась идея. Причем Палмасон работает не как нормальные люди — «сценарий-продюсер-съемка». Нет, это слишком просто. Он возит камеру в машине, как какой-нибудь видеорегистратор, и снимает всё, что видит. Крышу, с которой начинается фильм, он снял еще в 2017 году! Представьте себе: фильм собирается, как конструктор Lego, из кусков реальности, которые режиссер, как Плюшкин, тащит в свою монтажную.
Эротика, которую мы заслужили
В The Love That Remains есть сцена, от которой у блюстителей новой этики мог бы случиться нервный тик. Магнус смотрит под юбку своей бывшей жене. Казалось бы, вуайеризм, объективация и прочие страшные слова. Но Палмасон умудряется снять это так, что хочется плакать от нежности.
— Я мужчина, — пожимает плечами Хлинюр, словно извиняясь за биологию. — Меня восхищают эти примитивные вещи. Когда мы снимали эту сцену, команда напряглась. «Это может выглядеть плохо», — шептали они. Но всё зависит от того, как ты смотришь. Если смотреть с наивной радостью красоты, то никакой пошлости не будет.
И ведь он прав, чертяка. Это вам не Тинто Брасс, это почти Боттичелли, только в исландских свитерах.
Моне с кинокамерой
Фирменная фишка Палмасона — таймлапсы. Он ставит камеру и месяцами снимает, как меняется пейзаж. В A White, White Day (Hvítur, Hvítur Dagur) это задавало ритм. Здесь же природа работает как эмоциональный эквалайзер.
— Погода — это моя палитра, — говорит он, и тут я понимаю, что передо мной не просто режиссер, а несостоявшийся живописец. — Если отношения героев портятся, становится опасно, я даю кадры, которые поднимают эти чувства на поверхность.
Он фанатеет от дневников Делакруа и Клее. Ему нравится, что великие художники писали не о высоком, а о том, сколько стоит краска и что они ели на обед. «Мы не меняемся, — говорит Хлинюр. — Мы такие же, как во времена Делакруа». И в этом есть какая-то успокаивающая безнадежность.
Дети, деньги и Кассаветис
Отдельная песня — это дети в кадре. Они играют так, будто вообще не знают, что такое камера. Смеются, дурачатся, выдают перлы. Я спросил, как он этого добился. Импровизация?
— Если дать полную свободу, получится хаос, — отрезал Палмасон. — Я фанат Джона Кассаветиса. У него реализм рождался из адских репетиций.
Схема у Палмасона гениальная: он пишет сцену, отдает её старшей дочери, та репетирует с братьями, они показывают этюд отцу, пока он варит суп. Он правит, они снова играют. И так до тех пор, пока не станет идеально. А потом на площадке они могут повторить это 20 раз подряд с той же интонацией.
— А дети видели фильм? — спрашиваю.
— Видели в Каннах. Смеялись в голос. Это был лучший момент премьеры. Им вообще плевать на искусство, они не хотят быть актерами. Они делают это ради меня. Ради тусовки. Ну и чтобы денег заработать.
Честность, которой не хватает современному Голливуду.
Что дальше? Плот «Лоза» по-исландски
На прощание Хлинюр добил меня анонсом следующего проекта. Это будет историческая драма о его родном городе Хёбн. Сюжет звучит как бред сумасшедшего архитектора: купец разбирает свой дом, строит из него плот, грузит туда семью и вещи, и плывет вокруг горы, чтобы собрать дом в новом месте.
— Это самый странный и экстремальный фильм, который я когда-либо делал, — признается Палмасон.
Зная его, можно не сомневаться: мы будем два часа смотреть, как плот плывет в реальном времени, мокнуть под дождем и чувствовать, как растет борода у главного героя. И знаете что? Я буду первым в очереди за билетом. Потому что, пока Палмасон снимает, время не уходит в песок. Оно становится искусством.
