Ну что, друзья, наливайте себе чего-нибудь крепленого, потому что мы погружаемся в пучины высокого искусства, где не ступала нога человека с попкорном. Поговорим о Хлое Чжао. Карьерная синусоида этой дамы вызывает у меня легкое головокружение, смешанное с восхищением. Сначала она снимает пронзительные инди-драмы, от которых хочется выть на луну (Songs My Brother Taught Me, The Rider), потом срывает джекпот и «Оскары» с Nomadland, заставив Фрэнсис МакДорманд жить в фургоне (и это было гениально, черт возьми!). А затем — бац! — ныряет в глянцевую бездну Marvel с Eternals. Казалось бы, куда дальше? В рекламу майонеза?
Ан нет. Хлоя возвращается, и не с пустыми руками, а с экранизацией романа Мэгги О’Фаррелл Hamnet. Тема — веселее не придумаешь: как Уильям Шекспир и его супруга Агнес переживают смерть сына. Чувствуете, как повеяло елизаветинской трагедией и запахом старых кулис? Мы поговорили с ней о том, как вообще рождаются такие идеи, и, признаюсь, беседа вышла куда более эзотерической, чем я ожидал.
LWLies: Хлоя, скажи как на духу. Вот ты читаешь книгу или просто смотришь в окно, и вдруг — искра, буря, безумие — ты понимаешь: «Это оно! Это будет фильм!» Что в этот момент творится в твоей голове? Там загорается лампочка или играет фанфарная музыка?
Чжао: Ох, если бы всё было так просто и линейно, как в инструкции к микроволновке! Мое мышление — это скорее спираль. Я убеждена: истории — это такие хитрые сущности, которые уже существуют где-то там — в прошлом, будущем, в эфире. И ждут. Они ждут, пока ты, как проводник, не пройдешь определенную внутреннюю «прокачку». И вот когда ты готов, когда звезды сошлись, история обрушивается на тебя с такой силой и ясностью, что ты даже не понимаешь, откуда прилетело. Все вокруг начинает кричать об этом, случаются безумные совпадения. И тут у тебя выбор невелик: либо снять трубку и ответить на этот космический звонок, либо притвориться, что тебя нет дома. Я всегда снимаю.
LWLies: Звучит почти как физическое ощущение. Это что, на уровне тела?
Чжао: Абсолютно. До мурашек. И самое смешное — мы это не контролируем. Мы, конечно, можем обложиться таблетками и гаджетами, пытаясь управлять реальностью, но творчество… Это как роды. Ребенок сам решает, когда ему пора увидеть этот безумный мир, и твое расписание в ежедневнике его совершенно не волнует.
LWLies: А не бесит, когда ты вроде бы ищешь, рыщешь, как гончая, а «того самого» момента всё нет и нет?
Чжао: Еще как! И тут есть два пути. Первый: ты можешь брыкаться, кричать и пытаться плыть против течения, которое создал кто-то куда более могущественный, чем мы с вами. Второй: с достоинством шагнуть прямо в огонь. Я, каюсь, часто выбираю первый вариант — брыкаюсь и пытаюсь форсировать события. И знаете, что происходит? Ничего хорошего. Ты хватаешь идею, когда еще не готов. И вместо изящного фильма получаешь неконтролируемое стихийное бедствие — цунами или извержение вулкана. Все горит, все в дыму. Иногда надо просто сесть и подождать, пока лава остынет, чтобы из нее можно было хоть что-то слепить.
LWLies: Получается, быть художником — это уметь поймать этот дзен и вовремя распознать момент?
Чжао: Именно. Вспомните, как мы любили сжигать ведьм на кострах. Почему? Да потому что мужики у власти боялись их до дрожи в коленках. Ведьмы умели видеть паттерны, слушать природу, ловить этот ритм. Патриархату стало страшно, потому что хаос природы нельзя контролировать, а им нужна была власть и порядок. Они нас от этого отрезали. И, к сожалению, даже наши любимые греки, Платон с Аристотелем, которых мы зубрили в университетах как истину в последней инстанции, тоже приложили к этому руку. Они увели западную цивилизацию в сторону сухой логики и разума, а весь мистицизм, хитрецы, оставили себе «под подушкой». Но сейчас я чувствую, как всё меняется. Мы все коллективно устали от сухих фактов. Нам снова нужна тайна, язык двусмысленности, поэзия. Это прорывается отовсюду, как трава сквозь асфальт. И меня это чертовски радует.
LWLies: В Голливуде любят говорить, что кино снимают «для масс», чтобы каждый поедатель начос был счастлив. А твой новый фильм будто кричит: «Иногда великое искусство делается для одного-единственного человека». Тебе это близко? О ком ты думаешь, когда кричишь «Мотор!»?
Чжао: Знаешь, когда в твоей собственной жизни столько боли, что хоть волком вой, включается туннельное зрение. Искусство становится твоим спасательным кругом, единственной соломинкой. В такой ситуации ты не думаешь о демографии или кассовых сборах. Ты думаешь только о том, как не утонуть. Я была ровно в том же состоянии, что и героиня Hamnet. Едва держала голову над водой. Но, если вы еще не заметили, я фанатка Карла Юнга (да-да, привет дедушке психоанализа). Он задавал гениальный вопрос: кто ты как актер в этой божественной драме жизни? Это вопрос, который мы все должны задавать себе каждое утро вместо просмотра ленты новостей. Кто мы? Какую роль мы играем? Это ведь очень по-шекспировски, согласитесь. По Юнгу, смысл нашего существования — понять эту роль. И если мы не зададим себе этот вопрос, то рискуем в финале обнаружить, что внутри нас — звенящая пустота.
