Знаете, есть режиссеры, которые создают миры, чтобы сбежать от реальности, а есть Гас Ван Сент. Этот человек, кажется, смотрит на нашу с вами действительность как на шведский стол, где самые вкусные блюда — это не сахарная вата, а сырое мясо с кровью. Один из главных голосов независимого кино последних сорока лет — от наркотического дурмана в Drugstore Cowboy до пронзительного шедевра My Own Private Idaho — он всегда искал правду. Даже если эта правда неудобная, как в Elephant, где он превратил школьную стрельбу в отстраненное искусство, или политически заряженная, как в Milk.
И вот, беседуя с нами по Zoom из своего дома на Западном побережье (выглядит он, кстати, ровно так, как и положено легенде инди-кино — спокойно и мудро), Ван Сент выдает базу: «Хотите драмы? Берите реальность. Она всегда интенсивнее вымысла». Он утверждает, что почти все его сценарии, за исключением, может быть, сюрреалистичного Even Cowgirls Get the Blues, стояли на фундаменте реальных событий. Да-да, даже та самая сказка про математического гения-уборщика Good Will Hunting. Мэтт Дэймон и Бен Аффлек, тогда еще никому не известные вундеркинды, писали не с потолка, а с натуры бостонских окраин.
Но история создания его новой картины, Dead Man’s Wire, — это вообще отдельный анекдот. Представьте себе: Ван Сенту присылают сценарий Остина колодни. Он читает и видит… гиперссылки. Прямо в тексте! Нажимаешь — и попадаешь на YouTube, где лежат реальные записи событий 1977 года. «Я понял, что это супер-реально», — говорит Гас. Ну еще бы.
О чем сыр-бор? О Тони Кирицисе. Это такой колоритный предприниматель со Среднего Запада, который решил, что ипотечные брокеры его «кинули» (знакомая боль, не правда ли?). Но вместо того, чтобы писать жалобы в спортлото, Тони взял дробовик 12-го калибра и буквально примотал его проволокой к затылку брокера. Двое суток он держал парня в заложниках и, что самое смешное и страшное одновременно, стал чем-то вроде народного героя Индианаполиса. Даже присяжные потом смотрели на него с сочувствием. Стокгольмский синдром? Нет, скорее народный гнев против капитализма.
Ван Сент, конечно, не мог пройти мимо такой фактуры. Он взял за основу документалку Dead Man’s Line (2018), но добавил своего фирменного киноязыка. В главной роли — Билл Скарсгард. Да, тот самый Пеннивайз и будущий Носферату. Гас говорит, что хотел сделать персонажа «переменчивым, капризным и забавным». Билл со своей инопланетной психофизикой подошел идеально — он умеет быть одновременно и маньяком, и Робин Гудом, за которого хочется болеть.
А вот вам и вишенка на торте постмодернизма: роль жестокого отца-магната, который довел Тони до ручки, играет Аль Пачино. Ирония судьбы, господа! Полвека назад в Dog Day Afternoon (1975) сам Пачино бегал по банку с криками «Аттика!», играя антигероя эпохи Никсона, а теперь он — тот самый бездушный капиталист, против которого восстают. Ван Сент, хитро прищурившись, намекает, что параллели неизбежны.
Конечно, в воздухе висит вопрос о Луиджи Манджоне и нынешних настроениях. Ван Сент кивает: «Параллели есть, но истории с захватом заложников стары как мир». Он мудр, наш Гас, и не спешит делать громких политических заявлений, оставляя это зрителю.
Но что действительно беспокоит старую гвардию, так это то, как мы теперь смотрим это самое кино. Аффлек и Дэймон недавно сокрушались по поводу Netflix и того, как стриминги меняют правила игры. Ван Сент же, как истинный философ, обращается к книге 1920-х годов A Million and One Nights Терри Рэмси. Он напоминает нам, что кино начиналось не с огромных залов, а с кинетоскопов и никелодеонов — маленьких ящиков в торговых рядах, куда люди заглядывали по одному.
«Фильмы стали показывать на больших экранах только потому, что пленка плавилась, если ее не проецировать, и бизнесу было выгодно собрать толпу в одном месте, — рассуждает режиссер. — Теперь технологии позволяют вернуть кино на персональные экраны. Мы просто сделали круг».
Он сравнивает это с музыкой: живой оркестр в зале и запись в наушниках — это разный опыт, но музыка-то одна. Ван Сент, кажется, нашел свой дзен в инди-сегменте. Пока студии трясутся над 100-миллионными бюджетами и требуют окупаемости, Гас снимает свои недорогие шедевры и никому ничего не должен. «Меня не заставляли принимать решения, которые я не мог бы принять», — говорит он с облегчением человека, избежавшего корпоративного рабства.
В его мире единственные обрезы, направленные против хищного оскала капитализма, остались в реквизите фильма Dead Man’s Wire. И слава богу. Фильм, кстати, уже в кинотеатрах. Идите и смотрите, пока кинотеатры окончательно не превратились в музеи.
