Знаете, есть что-то пугающее в цифрах. Прошло уже 29 лет с того момента, как Джефф Бакли решил искупаться в реке Вулф и случайно стал легендой. За эти годы его жизнь, полная нюансов и противоречий, была безжалостно отутюжена и сложена в аккуратную стопку с биркой «Трагический рок-н-ролльный миф». Ну, вы знаете этот сценарий: чувствительный юноша, обреченный умереть молодым, как и его культовый папаша. Ску-ко-та. И вот Эми Дж. Берг в своей ленте — первом, кстати, полнометражном доке о Бакли — решила взять динамит и разнести этот глянцевый мавзолей к чертям.
Берг вытаскивает на свет божий не икону, а живого человека, используя интервью с друзьями и такие архивы, от которых у фанатов задрожат коленки. Она пытается доказать, что музыка Бакли была не просто «красивым нытьем под гитару», а радикальным экспериментом. И знаете что? У неё почти получается.
Папины дочки… простите, сыновья
Мы встречаем маленького Джеффа в Южной Калифорнии. Сценарий классический: мама воспитывает, папа — фолк-музыкант Тим Бакли — уже благополучно исчез в тумане (а позже и вовсе умер от передозировки, когда Джеффу было восемь). Казалось бы, идеальная почва для психоанализа. Подростком Бакли играет в группах, но от тени отца открещивается, как черт от ладана («он решил не быть мне отцом» — жестко, но справедливо). Однако ирония судьбы — дама с черным юмором: в 1991 году его приглашают выступить на трибьюте… Тиму Бакли в Нью-Йорке. И именно этот концерт, где он нехотя признал свои корни, открыл ему двери в авангардную тусовку. Именно там его гений расцвел, как экзотический цветок в теплице безумия.
Помимо легендарных выступлений в клубе *Sin-é* (где его и «схантили» ребята из Columbia Records), фильм ныряет в его личную жизнь. И тут, друзья мои, становится жарко. Ребекка Мур и Джоан Вассер — две главные музы и, пожалуй, самые ценные голоса в этом фильме. Вассер (та самая, что позже станет крутейшей Joan As Police Woman) описывает момент, когда Бакли впервые посмотрел на нее во время выступления, как «разрушительно сексуальный». Охотно верю.
Мужчина в платье и ода оргазму
Берг делает отличный ход, вытаскивая на передний план женственность Бакли. Она ставит его в один ряд с такими любителями поиграть с гендером, как Майкл Стайп и Курт Кобейн (кстати, вы знали, что Кобейн обожал *Grace*?). Нам рассказывают, как Джефф носил платья дома и вдохновлялся Ниной Симон. А история про обложку альбома *Grace* (1994)? Бакли хотел надеть золотой пиджак, а лейбл устроил истерику — мол, слишком андрогинно, парень, ты распугаешь домохозяек! Ох уж эти 90-е.
Кстати, о *Grace*. Фильм уделяет этому единственному студийному шедевру кучу времени. И слава богу, что альбом наконец-то называют радикальным. Бакли прямым текстом говорит о своем кавере на *Hallelujah* Леонарда Коэна: «Это ода оргазму, а не богу». Шах и мат, любители ставить эту песню на детских утренниках!
А вот дальше начинается легкое разочарование. На момент смерти в 1997 году Бакли работал над вторым альбомом — *My Sweetheart The Drunk*. Это была странная, ломаная, гениальная музыка. И хотя эти треки звучат в фильме, нам почти ничего не рассказывают о том, как они создавались. Режиссер словно испугалась этой темной, экспериментальной стороны своего героя. Это упущенная возможность, как если бы вам показали «Титаник», но вырезали айсберг.
Радио в голове
Финал ленты закономерно скатывается в обсуждение ментального здоровья. Биполярное расстройство, давление славы — полный набор «проклятого поэта». Вассер сравнивает мозг Бакли с «радиоприемником, настроенным на все частоты сразу». Красиво? Безусловно. Больно? Еще как. Коллажный стиль съемки Берг отлично передает это состояние — иногда плодотворное, иногда невыносимое.
В итоге, Берг явно понимает своего героя, но… Джефф Бакли — это океан, а фильм — всего лишь ведро воды из него. Он слишком сложен, слишком противоречив и слишком жив даже спустя 29 лет, чтобы уместиться в один хронометраж. Но посмотреть стоит. Хотя бы ради того, чтобы увидеть человека за мифом.
