Послушайте, друзья мои, если в этом безумном мире и есть что-то столь же незыблемое, как утреннее похмелье после премьеры, так это влияние братьев Дарденн на европейский реализм. Этим бельгийским мэтрам уже за семьдесят, а они уже почти сорок лет снимают кино, от которого хочется немедленно обнять первого встречного и разрыдаться. Их стиль — это такая бескомпромиссная «бытовуха», снятая трясущейся камерой, которую растащили на цитаты по всем артхаусным закоулкам планеты. И, надо признать, мало кому удается повторить этот трюк: заставить вас смотреть на социальное дно и видеть там не чернуху, а иконы.
Вы же знаете этот их почерк? Никакого штатива, только живой свет и полное отсутствие саундтрека — потому что музыка в реальной жизни звучит только из проезжающих тонированных «девяток». Этот аскетизм создает тот самый пронзительный взгляд, который они обычно направляют на людей, живущих на обочине. Именно за это мы, критики, с умным видом называем их главными гуманистами кинематографа (ну, и чтобы не говорить просто «ребята снимают про безнадёгу»).
И вот, пожалуйста, их свежий опус — «Young Mothers» (Молодые матери). Действие, как вы уже догадались, снова происходит в Серене, пригороде Льежа. Это место для Дарденнов — как Готэм для Бэтмена, только вместо Джокера там безработица. В центре сюжета — приют для юных мам. Пять девочек-подростков: Джессика, Перла, Жюли, Ариана и Наима. Пока они учатся менять подгузники и не сходить с ума, между ними завязывается нечто вроде сестринства. И поверьте, это будет посильнее «Фауста» Гёте, потому что каждая из них тащит на себе такой багаж травм, что хватило бы на целый сезон шоу Опры.
Картина отхватила приз за лучший сценарий в Каннах (где Дарденны, напомню, уже дважды брали «Золотую пальмовую ветвь» за «Rosetta» и «L’Enfant»). Новый фильм — это классический дарденновский коктейль: пугающе натуралистичная игра актрис и тоскливое наблюдение за тем, как материнский инстинкт разбивается о скалы экономической нищеты. В общем, всё как мы любим.
Осенью, когда братья заглянули на огонек в Чикаго, они присели поговорить о жизни, смерти и металлургии. И вот что из этого вышло.
— Ребята, вы всю жизнь снимаете в Серене, на берегу реки Маас. Раньше там плавили сталь, теперь там, кажется, плавят только надежды. Каково это — столько лет смотреть на одни и те же руины?
Жан-Пьер Дарденн: Знаете, когда мы были молоды и еще не думали о кино, это был промышленный улей. Но уже в 60-х всё начало загибаться. Это и есть пейзаж нашей юности. Сталелитейные заводы пережили свой золотой век и тихо умерли. Мы уехали учиться, а когда вернулись в двадцать лет с камерами наперевес, упадок уже шел полным ходом.
Люк Дарденн: Город распадался на глазах. Заводы закрывались, улицы пустели. Это было похоже на то, как уходит душа из тела. И мы никогда не пытались в своих фильмах «отстроить» город заново, вернуть ему былое величие. Мы снимали этот скелет таким, какой он есть.
— А что насчет людей? Профсоюзы развалились, семьи трещат по швам. Религия, класс, гордость — всё в труху. Ваши фильмы — это реквием по утраченному?
ЖПД: Когда мы вернулись, социальная структура сыпалась, как карточный домик. Наркотики, конечно, добавили красок в этот ад. Рабочие кварталы, где раньше жили итальянцы и поляки, опустели. Те, кто мог, сбежали. Остались только самые бедные, а в заводские цеха начали заселять новых мигрантов. Это было не просто бегство, это была полная смена декораций.
ЛД: Мы показали это в «La Promesse» (Обещание). Развал семьи зеркалил развал города. Раньше как было? Отец работал, сын шел по его стопам, женился на девушке, похожей на мать. Скучно, но стабильно! А потом — бац. Отец безработный, сын никогда не видел его за делом. Авторитета ноль. Сын учится профессии, которой больше не существует. Будущее закрыто на амбарный замок. И в эту пустоту хлынули наркотики.
ЖПД: Изначально в сценарии «La Promesse» у нас был дед — старый рабочий, который смотрел на сына-расиста и внука-балбеса и говорил внуку: «Твой папаша — ублюдок». Но мы поняли: дедов больше нет. Они либо умерли, либо уехали. Пришлось оставить парня одного разгребать этот хаос.
— Говорят, «Young Mothers» начались с истории одной героини, Джессики. Почему именно она?
ЖПД: Верно. Сначала мы думали только о Джессике. Она не могла почувствовать связь с ребенком — классическая история отчуждения. В черновике она должна была встретить парня, только что вышедшего из психушки (романтика, да?), и через него полюбить ребенка. Но потом друг сказал: «Эй, тут в пяти километрах есть настоящий приют для матерей». Мы пошли туда. Никаких мужчин, только женщины. И, черт возьми, там была такая жажда жизни! Не рай, конечно, проблем выше крыши, но эта энергия нас просто сбила с ног.
ЛД: Это место — как бункер посреди войны. Девочки приходят из ада: насилие, нищета, сломанные семьи. А этот дом пытается разорвать порочный круг. Мы решили: к черту одного героя, дадим пять историй. Но не в стиле «Реальной любви», где все в конце обнимаются под ёлкой, а как поток жизни. Мы хотели дать каждому персонажу шанс на надежду.
— Вы снимали прямо в этом приюте. Длинные кадры, ритм… Как вы выстраиваете сцены, чтобы зритель не уснул, но и не чувствовал фальши?
ЛД: Главное — не перегнуть с саспенсом. Мы не Netflix, нам не нужны клиффхэнгеры каждые пять минут. Нужно было найти «момент истины» в каждой сцене. Ритм рождался уже на монтаже. Кстати, мы пересматривали «Street of Shame» (Улица стыда) Кэндзи Мидзогути. Гениальное кино про токийский бордель! Там камера тоже переходит от одной девушки к другой. Мы рискнули сделать так же: бросаем персонажа, идем за другим, потом возвращаемся. Свободное падение.
— Критики вечно ищут у вас духовность и благодать. Вы это специально?
ЛД: В «Young Mothers» благодать — это когда девочка, которая была никем, вдруг обретает голос. Это момент, когда она встает с колен. Мы не знали, как Джессика помирится с матерью, но знали, что дверь в конце должна остаться открытой. Это и есть наша духовность — не иконы, а способность человека помочь другому, когда самому жрать нечего.
— Не могу не спросить. Канны в этом году были пропитаны грустью из-за недавней кончины Эмили Декенн, вашей звезды из «Rosetta». Поделитесь воспоминаниями?
(Тут стоит сделать паузу и налить бокал вина, потому что история действительно душераздирающая и прекрасная одновременно).
ЛД: О, Эмили… Она была ураганом. На кастинге мы разыгрывали сцену увольнения. У нас не было мешка с мукой, за который цеплялась Розетта, поэтому мы поставили Эмили за обычный стол. Я сказал: «Представь, что это вафельница, и я тебя увольняю». Она вцепилась в этот стол так, что мы вдвоем не могли её оторвать! Мы переглянулись и поняли: эта девочка реально хочет работу.
А сцена с газовым баллоном? На пробах баллона не было, она таскала стопку пластиковых стульев. И то, как она разрыдалась под их тяжестью… Мы сразу сказали: «Ты — Розетта».
ЖПД: Помню, мы дали ей резиновые сапоги для роли. И вот собираемся ехать в город снимать, а она переобувается в свои туфли. Мы спрашиваем: «Зачем?» А она, даже не читая сценария, выдает: «Я в таких говноступах в город не пойду». Понимаете? Она уже жила своим персонажем, интуитивно.
ЛД: Когда она получала приз в Каннах, она надела шикарное платье. Она боялась остаться заложницей образа «чумазой Розетты». И когда она поднималась по лестнице, мы смотрели ей в спину и думали: «Прощай, Розетта. Здравствуй, Эмили».
Фильм «Young Mothers» выходит в прокат. Если у вас есть сердце, сходите. Если нет — тоже сходите, может, появится.
