Дамы и господа, синефилы и просто сочувствующие! Отложите в сторону ваши комиксы и попкорн. У нас тут на повестке дня нечто по-настоящему тяжеловесное, но красивое до зубного скрежета. Хлоя Чжао — та самая женщина, что заставила нас полюбить автофургоны в Nomadland, а потом слегка озадачила Вечными, — вернулась к тому, что умеет лучше всего: вынимать из нас душу чайной ложечкой. На этот раз через экранизацию романа Мэгги О’Фаррелл Hamnet.
Сюжет прост и ужасен, как удар под дых: у Уильяма Шекспира (которого играет Пол Мескал — и да, он здесь без своих знаменитых коротких шортиков, смиритесь) умирает сын Хамнет. И из этого горя рождается величайшая пьеса всех времен. Но мы сегодня не про актерские слезы, а про то, где эти слезы проливаются. Наш герой дня — Элис Фелтон, декоратор, которая уже хватанула номинацию на «Оскар» за безумную The Favourite (помните ту комнату с кроликами? Это её рук дело). Теперь она снова идет за статуэткой, и, честно говоря, я бы отдал ей её прямо сейчас, без очереди.
Фелтон — не просто расставляет стулья. Она создает миры, в которых хочется жить, даже если там все умирают. Работая в тандеме с Фионой Кромби, она превратила Hamnet в визуальную поэму.
«Это был идеальный питч с первой страницы», — признается Элис. — «Я проглотила сценарий за один присест, как и в случае с The Favourite». В отличие от блокбастеров, где герои носятся по галактикам, здесь мир «герметичен». Это не Cruella с её 120 декорациями. Здесь мы заперты в доме Шекспиров, смотрим на мир глазами его жены Агнес (Джесси Бакли, которая, кажется, способна сыграть даже оголенный нерв). Если мы не поверим в этот дом, в эти скрипучие половицы и разбросанные игрушки, мы не поверим и в горе.
Цвет как предатель
Знаете, как декораторы манипулируют нашими эмоциями? Цветом. Дом в Хенли, родовое гнездо Шекспиров, изначально обескровлен, лишен красок. Единственное пятно — синий цвет в костюмах Уилла. Почему? Потому что его голова вечно в облаках (типичный творческий мужчина, ну вы понимаете). А потом появляется Агнес, и с ней в дом врывается природа: красный, зеленый, живой. Она буквально приносит жизнь в эту серую тоску.
Но следите за руками: как только приходит горе, цвет начинает исчезать. «Платья Агнес темнеют — от красного к темно-серому и фиолетовому. Даже шторы на кроватях меняют оттенок с выгоревшего оранжевого на мертвенно-голубой», — рассказывает Фелтон. Вы можете этого не заметить сознательно, но ваше подсознание уже свернулось калачиком и плачет. Это и есть высший пилотаж работы художника — «розовый период» сменяется «голубым», как у Пикассо, только страшнее.
Детская, в которую страшно заходить
Самое жуткое место в фильме — чердак с кроватями близнецов. До трагедии это был хаос жизни: шалаши из палок, незаправленные постели (потому что Агнес — свободная душа и не верит в армейский порядок). А потом Хамнет умирает. По законам того времени, все вещи умершего от чумы нужно было сжечь. Сцена, где брат Агнес сжигает кровать мальчика в саду, была снята, но не вошла в монтаж — видимо, чтобы зрители окончательно не обезвожили организм слезами. Но в комнате остается пустота. Одной кровати нет. Радость покинула здание. Это тот самый «visceral experience», о котором говорит Фелтон.
Травы, ведьмовство и ботаника
Отдельный поклон за детализацию аптекарского ремесла Агнес. Это вам не бутафорские веники из IKEA. Мэгги О’Фаррелл перелопатила горы литературы, а декораторы пошли еще дальше — они вырастили настоящий сад трав на студии Elstree! Консультант из Королевских ботанических садов учила Джесси Бакли правильно собирать и смешивать зелья. Так что, если в кадре Агнес лечит кого-то, знайте — это исторически достоверная медицина (ну, насколько она могла быть достоверной в эпоху, когда лечились ртутью и молитвой).
Театр внутри дерева
И, наконец, финал. Глобус. Тот самый театр. Хлоя Чжао, в своем репертуаре перфекциониста, отказалась снимать в реальном «Глобусе» (слишком людно, слишком солнечно, слишком «туристически»). Ей нужна была интимность. Она хотела, чтобы театр ощущался как внутренность дерева. Что сделали декораторы? Они нашли парней, которые разбирали старый амбар во Франции, притащили это вековое дерево на студию и построили свой собственный «Глобус». Без зеленого экрана. С настоящим небом, грязью и продавцами сухофруктов.
В гримерке Уилла краски смешивали в устричных раковинах — привет Рембрандту и уличным помойкам Лондона XVI века. «Это ощущалось не как декорация, а как настоящий театр», — говорит Фелтон. И черт возьми, глядя на кадры, ей веришь.
Hamnet уже в избранных кинотеатрах и на PVOD. Если вы готовы к тому, что вам разобьют сердце красотой старого дерева и высушенных трав — бегите смотреть. А если хотите послушать, как Хлоя Чжао рассказывает, зачем она все это затеяла — заглядывайте на вечер с режиссером в этот четверг. Носовые платки захватите свои.
