Знаете, бывают дни, когда хочется не просто кино, а чтобы душу вынули, прополоскали в ледяной воде и повесили сушиться на ветру. И вот, Хлоя Чжао — та самая, что заставила нас полюбить автофургоны в Nomadland — решила взяться за святое. За Шекспира. Точнее, за его умершего сына и жену, которая, судя по всему, тащила на себе весь этот гениальный балаган. Речь, конечно, о Hamnet.
Но сегодня мы не будем петь дифирамбы Полу Мескалу (хотя этот ирландский принц печали с его вечно грустными глазами и скандально короткими шортами в реальной жизни заслуживает отдельной оды) или Джесси Бакли (женщине, способной сыграть хоть телефонную книгу так, что вы разрыдаетесь). Мы поговорим о тех, кто обычно остается в тени, пока звезды полируют свои «Оскары». О декораторах. А именно — об Элис Фелтон.
Фелтон, работавшая над безумной The Favourite Йоргоса Лантимоса (помните тех кроликов?), снова в деле. И то, что она сотворила в Hamnet, — это не просто расстановка мебели. Это, черт возьми, психотерапия через интерьер.
Мир в коробочке
Когда Элис прочитала сценарий, у нее, видимо, сработал тот же рефлекс, что и у нас с вами, когда мы видим хорошую драму: невозможно оторваться. Но вместо того чтобы бежать за вином, она начала думать о «замкнутом мире». В отличие от какой-нибудь Cruella, где нужно одеть 120 площадок, здесь все интимно. Камерно. Мы смотрим на мир глазами Агнес (жена Шекспира, если кто прогуливал литературу), и этот мир не про беготню по рынкам с трюками в стиле Тома Круза. Это история про дом. Про семью. Про то, что если мы не поверим в этот быт, то грош цена всем шекспировским страстям.
50 оттенков скорби
Фелтон и её команда подошли к цвету так, будто они не декораторы, а художники эпохи Возрождения на антидепрессантах. Дом Шекспиров в Хенли — это царство бежевого и коричневого. Скука смертная, пока не появляется Агнес. Она приносит с собой красный и зеленый — природу, жизнь, страсть! А Уилл (наш дорогой Шекспир)? Он весь в синем. Потому что витает в облаках. Классический творческий муж: голова в небесах, а чернила разлиты по всему столу. Пол Мескал, кстати, настоял на том, чтобы его рабочий стол был в полном хаосе. Видимо, метод Станиславского теперь включает и беспорядок на рабочем месте.
Но самое интересное — и страшное — начинается потом. Помните «голубой период» Пикассо? Тут у нас «период скорби». Когда умирает маленький Хамнет, цвета из фильма буквально вымываются. Платья Агнес становятся темно-серыми, драпировки на кроватях тускнеют. Вы можете даже не заметить этого сознанием, но ваше подсознание уже начнет бить тревогу. Комната холодеет, и вам даже не нужен кондиционер.
Детская, от которой мурашки по коже
Детская на чердаке… Ох. Сначала это место игр, шалашей из палок и вечно незаправленных кроватей (потому что Агнес — мать-хиппи своего времени, ей важнее свобода, чем порядок). Но после смерти сына одна кровать исчезает. Её сжигают. Да-да, в те времена с чумой не шутили: умер — сжигай всё, включая любимое одеяло. Эту сцену, где брат Агнес (Джо Элвин, бывший Тейлор Свифт, дамы и господа, минутка сплетен!) сжигает вещи мальчика, частично вырезали, но пустота в комнате кричит громче любого пожара.
Аптека для души и тела
Отдельный респект за травничество. Мэгги О’Фаррелл написала книгу с такой детализацией, что хоть сейчас открывай аптеку, а киношники пошли дальше. Они вырастили настоящий сад трав! Пригласили консультанта из Королевских ботанических садов. Джесси Бакли реально ходила собирать травы, училась их правильно щипать и смешивать. Никакой бутафории из пластика. Если на экране Агнес делает мазь, то, скорее всего, эта мазь реально работает. Вот это я понимаю — погружение в роль.
Весь мир — театр, а мы в нем — строители
И, конечно, финал. Агнес в театре «Глобус» смотрит Hamlet. Сцену, где Шекспир играет призрака отца (ирония судьбы, да?). Хлоя Чжао хотела снимать в настоящем «Глобусе», но там летом туристический ад, поэтому что они сделали? Правильно, построили свой собственный. Из старого амбара, привезенного из Франции. Получилось нечто, напоминающее внутренности огромного дерева.
Это было не просто «построили декорацию». Они воссоздали атмосферу. Грязь под ногами, продавцы сухофруктов, запах (представляю, какой!), устричные раковины вместо палитры для грима — потому что так делал Рембрандт, а художники-постановщики любят такие пасхалки. Это был висцеральный опыт. Настоящий театр внутри кинопавильона.
Так что, друзья, когда пойдете смотреть Hamnet (а вы пойдете, куда вы денетесь), обратите внимание не только на слезы Пола Мескала. Посмотрите на стены. Посмотрите на травы. Посмотрите на пустоту там, где раньше стояла кровать. Возможно, именно они расскажут вам эту историю громче любых слов.
