Йоргос Лантимос, этот греческий хирург от мира кино, построил всю свою карьеру на том, что с садистским удовольствием препарировал общественные нормы, используя в качестве инструментов самые дикие крайности. Казалось бы, куда уж дальше? Но после The Favourite («Фаворитки»), где он взял реальный кусок истории и превратил его в фарс, Лантимос решил, что историческая достоверность — это для скучных людей. Встречайте Poor Things («Бедные-несчастные») — франкенштейновский коктейль, который умудряется быть одновременно расчетливо тревожным и обезоруживающе беспечным в своем стремлении разрушить все скрепы, до которых дотянется.
Представьте себе викторианский Лондон, но такой, словно его рисовал Сальвадор Дали после передозировки сахарной ватой. Здесь живет доктор Годвин Бакстер — его играет Уиллем Дефо, чье лицо, будем честны, само по себе является произведением сюрреалистического искусства. (Кстати, ирония судьбы: Дефо, когда-то сыгравший Иисуса у Скорсезе, теперь буквально играет Бога — ведь имя Godwin намекает весьма недвусмысленно). Этот гениальный безумец берет в ассистенты Макса МакКэндлса (Рами Юссеф), который обнаруживает в доме доктора нечто странное — Беллу Бакстер (Эмма Стоун).
Белла — это, пожалуй, самый дерзкий научно-фантастический эксперимент, выпущенный на волю в современном кино. Оказывается, доктор нашел тело беременной самоубийцы, выловил его из Темзы и — следите за руками — пересадил ей мозг её же собственного нерожденного ребенка. Вуаля! Взрослая женщина с сознанием младенца смотрит на наш мир. И этот взгляд, друзья мои, заставит вас покраснеть.
Белла «растет» с пугающей скоростью. Сначала под присмотром МакКэндлса, который пытается расширить её словарный запас (и свои глаза от удивления), а затем — в путешествии с адвокатом Дунканом Уэддерберном. Эту роль исполняет Марк Руффало, и, видит бог, таким мы Халка еще не видели. Руффало играет напыщенного павлина, чья хрупкая мужественность рассыпается в прах, когда он понимает, что не может загнать Беллу в привычные рамки гендерных идеалов. Белла смотрит на секс, классовую иерархию и этику пустым, незамутненным взглядом, и под этим взглядом вся наша «цивилизованность» выглядит как глупый карнавал.
Лантимос создает для Беллы мир, который словно сшит из её собственных галлюцинаций. Круизные лайнеры здесь пухлые и волшебные, как игрушки в ванной. Башни из слоновой кости нависают над бедняками, воющими в каких-то адских траншеях, куда даже лестницы не дотягиваются. Небеса, цветы, животные — всё это выглядит как кондитерская фабрика под кислотой, и если у курицы голова свиньи — ну что ж, бывает.
А теперь об Эмме Стоун. Получит она свои статуэтки или нет — неважно. То, что она делает в этом фильме, находится за гранью добра и зла. Сыграть персонажа, у которого нет аналогов в кино, — это вам не Гамлета в сотый раз переосмысливать. От детского «почему?», разрушающего вековые устои, до скоростной философской дискуссии человека, у которого нет жизненного опыта, но есть неуемная жажда познания. Белла идет через наш мир ожиданий как танк через ромашковое поле, и с ней невозможно спорить. Сделать это достоверным в тысячах микромоментов — задача, с которой справились бы единицы. Стоун справилась.
И это мы еще не говорили о слоях растерянной, нелепой человечности в докторе Бакстере или о том, как герой Руффало пытается прикрыть свое ничтожество марлевой повязкой «настоящего мужчины», которая трещит по швам.
Конечно, будем объективны: иногда Лантимоса заносит. Временами кажется, что поток «пурпурной прозы» и визуального пиршества выходит из берегов, затягивая сцены дольше необходимого. Но общая канва истории о необузданной женственности подана так свежо и бескомпромиссно, что на эти огрехи хочется махнуть рукой. Это визуальный банкет, который временами напоминает эстетику The Fall («Запределье») Тарсема Сингха (помните этот недооцененный шедевр 2006 года?). И если фильм иногда спотыкается, пытаясь нас загипнотизировать, — пусть.
Как и в своих предыдущих хитах вроде Dogtooth («Клык») или The Lobster («Лобстер»), Лантимос использует безумие как инструмент, чтобы выбить у нас почву из-под ног и заставить сфокусироваться на самых обыденных вещах. Но здесь шок достигается не через насилие или антиутопию, а через обескураживающе простую идею: что будет, если просто позволить женщине (да и вообще человеку) быть? Без стыда, без правил, без оглядки на то, что скажет княгиня Марья Алексеевна. И, черт возьми, как же это красиво.
