Знаете, друзья мои, есть что-то бесконечно уютное в том, как кинематографический мир раз в год собирается в дождливом Роттердаме, чтобы под бокал вина (которого я вам, разумеется, не предлагаю, ибо мы тут за ЗОЖ и духовность) обсудить, как все плохо и почему раньше трава была зеленее, а пленка — зернистее. На этот раз 55-й International Film Festival Rotterdam (IFFR) решил подбросить дров в костер дискуссий, устроив панель с интригующим названием «Arab Cinema in Motion». Звучит как тема для диссертации, под которую сладко спится, верно? А вот и нет. Оказалось, что там кипели страсти похлеще, чем в финале «Касабланки».
В красном углу ринга — египетский тяжеловес Марван Хамед (которому фестиваль в этом году посвятил ретроспективу, что, согласитесь, приятно тешит эго). В синем — независимые и дерзкие: ливанка Мари-Роуз Оста, снявшая Home Bitter Home, и алжирский документалист Малек Бенсмаил, автор The Arab. И главной костью в горле, как вы уже догадались, стали вездесущие стриминги.
Хамед, человек, чьи блокбастеры собирают кассу, пока вы читаете это предложение, выступил в роли адвоката дьявола — или, скажем так, адвоката здравого смысла. «Ребята, — словно говорил он, поправляя невидимый галстук, — стриминг сегодня — это больше 50% выручки. Это жизнь». И ведь не поспоришь! Цифры — вещь упрямая, как продюсер, требующий хэппи-энда. К тому же, платформы продлевают жизнь фильмам, которые иначе сгнили бы в архивах после одной фестивальной недели.
Но тут микрофон перехватила Мари-Роуз Оста, и начался настоящий рок-н-ролл. С изяществом, достойным героини греческой трагедии, она заявила, что ей повезло начать карьеру до того, как «Нетфликс» и компания постучали в наши двери. «Студии были где-то далеко в Америке, и я их не боялась. А теперь они залезли к нам в гостиные!» — восклицает она. Метафора, конечно, пугающая: сидишь ты такой, пьешь чай, а у тебя на диване развалился голливудский мейджор и диктует, какие нормы нынче в моде.
Оста убеждена: алгоритмы убивают искусство. Как только продюсеры чувствуют «запах» чего-то спорного, чего-то, что может расстроить «милого человека, скроллящего ленту дома в пижаме», проект летит в мусорку. «Это не кино», — отрезала она. И тут, мои дорогие синефилы, Мари-Роуз выдала пророчество, от которого у меня одновременно дернулся глаз и потеплело на душе. Она верит, что зритель в конце концов объестся ремейками (святая наивность или гениальное предвидение?) и захочет настоящего искусства. «И тогда, — говорит она, — кино будет стоить, ну не знаю, 100 баксов за билет… потому что это будет Искусство». С одной стороны — браво! С другой — начинайте копить, господа, если хотите увидеть что-то сложнее «Мстителей 15».
А что же Алжир? Малек Бенсмаил добавил в этот коктейль щепотку горькой исторической правды. Он напомнил, что в колониальные времена арабов в кино если и показывали, то как декорации. А сегодня выбор у местного режиссера небогатый: либо снимай агитку на государственные деньги и спи спокойно, либо ищи финансирование за рубежом и готовься к клейму «пособника колонизаторов». Особенно мрачно это звучало в контексте его воспоминаний о «Черном десятилетии» (гражданская война 1992–2002 годов), когда кинотеатры просто закрылись. Тотальный «стоп-мотор».
В итоге, рецепт выживания от алжирского маэстро прост и циничен: «Самый легкий путь — поехать во Францию. У них есть деньги, и они любят кино». И знаете, в этом есть какая-то грустная ирония: спустя полвека независимости, за бюджетом на искусство все равно приходится идти к тем, кто его изобрел. Таков он, современный кинобизнес: смесь высокой морали, борьбы за душу зрителя и вечного поиска того, кто все это оплатит.
