Господа, пристегните ремни, мы отправляемся в будущее — прямиком на фестиваль «Сандэнс» 2026 года. Да-да, пока вы доедаете вчерашний круассан, я уже здесь, в заснеженной Юте, где воздух разрежен, а амбиции режиссеров плотны, как туман над Темзой. И знаете, что я нашел в этом царстве независимого кино? Настоящий бриллиант, припрятанный в кармане иранского пальто. Речь о картине, название которой заставит сердце любого синефила пропустить удар — The Friend’s House is Here («Где дом друга?» — привет, дедушка Киаростами, мы скучаем!).
За рулем этого кинематографического болида — дуэт, достойный отдельной пьесы: Хоссейн Кешаварз и Марьям Атаеи. Иранцы с нью-йоркской пропиской, которые решили показать нам Тегеран, о котором не пишут в передовицах The New York Times. Забудьте всё, что вы знали, или думали, что знали. Перед нами не мрачная притча о поиске смысла жизни в пыли, а — о ужас! — практически хипстерская драма.
В кадре две барышни, Ханна (Мана Хана) и Пари (Махшад Бахраминежад). Одна танцует, другая руководит галереей и ставит подпольные пьесы. И вот тут у западного зрителя, привыкшего видеть Иран исключительно через призму новостных сводок, случается когнитивный диссонанс. Девушки ходят по кафе, смеются, делают покупки и — о, боги! — не покрывают голову на публике. Какая-то сердобольная старушка пытается призвать их к порядку (читай: к хиджабу), но наши героини смотрят на это с очаровательной беспечностью юности. Кажется, власти в этот момент решили взять выходной от шариата. Но мы-то с вами знаем: если в первом акте на стене висит ощущение свободы, в третьем оно обязательно выстрелит вам в спину.
Пари, этакая Жанна д’Арк от театральной режиссуры, собирает вокруг себя труппу единомышленников. Их пьесы даже не то чтобы политические манифесты, нет. Их главное преступление — отсутствие штампика «Разрешено» от министерства культуры. И, как это обычно бывает в хорошей драме (и в плохой жизни), за Пари приходят. Арест. Занавес.
Дальше начинается то, что я называю «квестом на выживание». Ханна, вооружившись поддержкой матери подруги, пытается наскрести денег на залог. Сумма для нас с вами, может, и подъемная, но в местных реалиях 10 000 долларов — это как бюджет небольшого блокбастера. И вот здесь магия «лайфстайла» рассыпается. Страх, липкий и холодный, заползает под кожу. Мама Пари умоляет дочь бросить театр, но художники — народ упрямый, их так просто не сломить, хотя бравады у них явно поубавилось.
«Молодая женщина арестована за постановку подпольных пьес в Тегеране…» — звучит как заголовок, который мы пролистываем в ленте, но на экране это бьет под дых.
Кешаварз и Атаеи сделали не просто кино, они совершили акт партизанского искусства. Съемки велись в режиме «снял и беги», пока полиция смотрела в другую сторону. А потом — безумный роуд-трип до Стамбула, чтобы вывезти жесткие диски из страны. Это вам не в павильоне с зеленым экраном кофе пить! Это настоящий рок-н-ролл от кинематографа. Контекст, увы, трагичен: фильм был закончен как раз перед волной протестов в январе 2026 года. Цифры страшные — 36 000 погибших. И эта лента становится чем-то большим, чем просто историей двух подруг. Это документ эпохи, снятый на пороге катастрофы.
Визуально The Friend’s House is Here — это пиршество для глаз. Тегеран здесь живой, дышащий, невероятно красивый. Диалоги сочные, а отношения между героями настолько тактильные и теплые, что американцам впору краснеть от зависти. Персы, знаете ли, умеют в дружбу так, как нам и не снилось.
В общем, друзья мои, если вы искали повод снова поверить в силу кино, то вот он. Это не просто оммаж великому Киаростами (название, конечно, жирнейшая отсылка к его шедевру 1987 года). Это зеркало, в которое нам всем полезно заглянуть, чтобы увидеть там не «экзотический Восток», а таких же людей, которые просто хотят жить, творить и не бояться стука в дверь. Смотреть обязательно, иначе я перестану с вами здороваться!
