Знаете, как обычно выглядит подготовка к съемкам в большом кино? Скука смертная, честное слово. Актеры собираются в кружок, пьют остывший кофе из картонных стаканчиков, мусолят сценарий и часами обсуждают «глубинные мотивации» и «подтексты», пока режиссер не начнет клевать носом. Александр Скарсгард, этот шведский викинг с лицом античного бога, обычно играет по этим правилам. Он профессионал, старая школа. Но иногда — и слава богу! — система дает сбой.
Потому что в случае с фильмом Pillion (Original Title), который снял Гарри Лайтон, все пошло наперекосяк. И это прекрасно. Представьте себе: элегическая и одновременно до неприличия откровенная история любви в декорациях квир-БДСМ-байкерской тусовки. Звучит как сон безумного поэта, не так ли? А теперь добавьте сюда кастинг, который мог родиться только в голове гения или сумасшедшего: Скарсгард в роли доминанта и Гарри Меллинг — да-да, тот самый вредный кузен Дадли из «Гарри Поттера» или шахматный гений из «Хода королевы» — в роли его неопытного, но жаждущего открытий сабмиссива. Разница в росте — полторы головы, разница в фактуре — как между молотом Тора и фарфоровой статуэткой.
«Мы не препарировали сцены скальпелем и не сидели часами, обсуждая, куда все это должно прийти», — признается Скарсгард, явно наслаждаясь тем, что ему не пришлось изображать Станиславского. Хотя, конечно, они не шарахались друг от друга, как чумные. «Мы тусовались. Не было такого, что я сижу в своем углу, он в своем, а потом мы сталкиваемся лбами перед камерой».
Но вот что интересно, друзья мои: Скарсгард — хитрый лис. Он сознательно избегал встречи с Меллингом вплоть до двух дней перед стартом съемок. Мог бы пересечься в Лондоне, мог бы созвониться в Zoom (будь он неладен), но нет. Пока Лайтон репетировал с Меллингом до седьмого пота (потому что именно герой Гарри — сердце и душа этой картины), наш швед держал дистанцию. «Было что-то чертовски веселое в том, чтобы оставить это открытие, эту «химию» для камеры», — говорит он. И знаете что? Это сработало. Искра там такая, что можно прикуривать.
Сейчас, когда мы ловим режиссера и его ведущих актеров, они выглядят как рок-звезды в конце турне: Канны, Лондон, и вот теперь Нью-Йорк. В прошлый раз мы виделись на Нью-Йоркском кинофестивале, где Скарсгард, подмигнув залу после шквала оваций и игривого свиста, бросил: «Афтепати будет что надо, ребята». Ох уж этот скандинавский шарм.
Конечно, всех волновал вопрос: что там с американским прокатом? Мы же знаем этих пуритан из MPAA, которые падают в обморок при виде обнаженной натуры, но спокойно пропускают расчлененку. Ходили слухи, что фильм порежут в лоскуты ради рейтинга R. А резать там есть что, уж поверьте — сцены с Рэем (Скарсгард) и Колином (Меллинг) врезаются в память надежнее, чем татуировка.
«Насколько я знаю, ножниц не было», — успокаивает нас Лайтон. Студия A24, эти святые покровители всего странного и прекрасного, изначально знали, на что подписывались. «Любой, кто читал сценарий, понимал, во что ввязывается. Там, простите, пять абзацев описывают эрекцию. Так что люди знали, с кем ложатся в постель, в прямом и переносном смысле».
Но, как ни странно, зрителя цепляет не анатомическая подробность (хотя кого я обманываю, и она тоже), а тихая универсальность истории. Это кино о поиске своего племени. В начале фильма Колин — одинокий парень, поющий в старомодном квартете (господи, какая прелесть!) для своих любящих родителей. И тут появляется Рэй — загадочный байкер в коже, этакий Мистерио местного разлива, и увозит его в ночь. Кто-то скажет — индоктринация в субкультуру. Меллинг считает иначе: парень просто нашел своих.
«Это то чувство, когда ты не знаешь, чего хочешь, пока это не свалится тебе на голову», — размышляет Меллинг. И он прав. Вряд ли кто-то сидит и думает: «Знаете, чего мне не хватает для счастья? Отношений «господин-раб»». Но когда пазл складывается — щелк! — все встает на свои места.
Для Лайтона, дебютанта в полном метре, адаптация романа Адама Марс-Джонса Box Hill стала полем для экспериментов. Он дерзко перенес действие из 70-х в наши дни. Зачем? Чтобы убрать легкие пути. «В 70-х загадочность Рэя можно было бы списать на то, что он в шкафу. Сейчас это не работает. Теперь это эротическая игра, а не вынужденная скрытность», — объясняет режиссер.
Современный сеттинг позволил вскрыть еще один нарыв: границы толерантности. Родители Колина (блестящие Лесли Шарп и Дуглас Ходж) — вроде бы прогрессивные люди. Они принимают сына-гея. Но когда дело доходит до кожи и подчинения… тут их либерализм дает трещину. Это вам не радужные флаги на параде, это жизнь.
А что же сам Скарсгард? Его Рэй остается загадкой даже для него самого. «Мои мотивации менялись прямо по ходу съемок. Я смотрел на Гарри и думал: «Ого, а может, Рэй совсем не такой, как я думал?»». Это было путешествие вслепую, и именно это делает его игру такой живой.
И напоследок — вишенка на торте. Мы не могли не спросить про мнение патриарха клана, великого Стеллана Скарсгарда (который, кстати, только что получил номинацию на «Оскар» и вообще переживает очередной ренессанс). Что папа думает о том, что сын вытворяет на экране в кожаной сбруе?
Александр откидывается на спинку стула, делает лицо серьезнее, чем у Гамлета, понижает голос до фирменного отцовского хриплого баса и выдает:
— «Это фильм года!»
И знаете, друзья, кажется, старина Стеллан чертовски прав.
