Дорогие мои, давайте начистоту: что вы представляете, когда слышите слово «романтизм»? Бледные девы в муслиновых платьях, вздохи под луной и надушенный надушенный платок, упавший на траву? Гильермо дель Торо, этот наш любимый мексиканский сказочник с душой мрачного ребенка, спешит вас разочаровать. И делает он это с грацией слона в посудной лавке, но слона гениального. На недавнем фестивале «Сандэнс» (Sundance Film Festival), беседуя с критиком Элвисом Митчеллом, дель Торо заявил прямо: наше восприятие той эпохи — это какая-то сахарная вата.
«Люди думают о романтиках и представляют себе Фабио, который несет женщину на обложке дешевого романа», — усмехается режиссер. О нет, друзья. Настоящие романтики — это не шоколадные конфеты. Это был чистый панк-рок XIX века! Грязь, опиум, скандалы и абсолютная, разрушительная одержимость.
Дель Торо, чья новая картина Frankenstein уже дышит нам в затылок, решил копнуть глубже. Он не просто экранизирует книгу, он вызывает дух той эпохи — безрассудный и саморазрушительный. Представьте себе: эти ребята, Шелли, Байрон и компания, жили с твердым убеждением, что не протянут и до тридцати. И что они делали? Они швыряли себя в каждое слово, в каждый сон, в каждую… как удачно подметил дель Торо, «в каждую постель и каждое переживание».
Чтобы вы понимали градус безумия: Перси Биши Шелли. Поэт, эстет и, судя по всему, тот еще психопат. Дель Торо с упоением рассказывает историю знакомства Перси с Мэри Годвин (будущей матерью Франкенштейна). Перси уже женат (мелочи жизни!), Мэри всего 16 лет. Любовь вспыхивает, как стог сена. Но обстоятельства против них. Что делает наш «романтический герой»? Он вламывается в комнату к возлюбленной, достает пузырек с лауданумом и пистолет. «Выпей это и умри», — говорит он ей, а потом приставляет дуло к виску: «А я сейчас вышибу себе мозги».
Вот это, дамы и господа, романтизм! А не ваши валентинки. В итоге они сбежали вместе, но хэппи-энда не случилось. Три выкидыша подряд, самоубийство первой жены Шелли… Именно из этой густой, черной трагедии и родился Frankenstein. Мэри Шелли, потерявшая детей, пишет о создании жизни без рождения. Жутко? Безусловно. Гениально? О да.
Кстати, пророчество сбылось: Перси утонул в 29 лет. Мэри пережила его на два десятилетия, дотянув до 53.
Но вернемся к фильму. Дель Торо, как истинный эстет, решил переосмыслить и самого доктора. Забудьте о скучных ученых в халатах. Его Виктор Франкенштейн — это байронический герой. Талантливый, одержимый, порочный и плюющий на традиции. На эту роль Гильермо позвал Оскара Айзека (того самого, по которому сохнет половина галактики после «Звездных войн» и «Дюны»). Айзек здесь мечется между героизмом и подлостью, собирая новые тела с такой скоростью, будто собирает конструктор LEGO, только вместо кубиков — конечность покойников.
А что же Монстр? О, здесь дель Торо тоже удивил. Вместо того чтобы звать очередного громилу и вкручивать ему болты в шею, как бедняге Борису Карлоффу в 30-х, он пригласил Джейкоба Элорди. Да-да, того самого красавчика-гиганта из «Эйфории» и недавнего Элвиса. Элорди в роли Существа — это оксюморон: гротескный и прекрасный одновременно. Номинированная на «Оскар» роль, между прочим! 🎭
Но самое вкусное Гильермо оставил напоследок. Знаете, откуда в его фильмах столько религиозного трепета перед монстрами? Из детства, разумеется. Все мы родом из детства, но у дель Торо оно было… специфическим.
«Меня воспитывали как ревностного католика. И когда я говорю «ревностного», я имею в виду уровень мамы Кэрри из романа Стивена Кинга», — признается режиссер. Бабушка Гильермо, святая женщина (в кавычках, конечно), подкладывала ему в ботинки перевернутые металлические пробки от бутылок. Чтобы мальчик ходил, истекал кровью и «страдал за Иисуса». Как вам такое воспитание? Неудивительно, что парень вырос с фантазией.
И вот, в одно прекрасное воскресенье, после такой «терапии», маленький Гильермо включает телевизор и видит фильм Джеймса Уэйла. Борис Карлофф переступает порог в образе чудовища. И тут случается катарсис.
«В тот момент я нашел своего Иисуса», — говорит дель Торо. Монстр стал его мессией. Существо, сотканное из боли и отверженности, оказалось ближе и понятнее, чем все проповеди и окровавленные ботинки.
Так что, друзья мои, новый Frankenstein — это не просто ужастик. Это история о прощении, вдохновленная жизнью Христа, байроническим угаром и детскими травмами великого режиссера. Коктейль, от которого, боюсь, у нас у всех закружится голова. Ждем с нетерпением!
