Ну что, мой искушенный друг, наливайте себе чего-нибудь рубинового и устраивайтесь поудобнее. Сегодня мы с вами отправимся не куда-нибудь, а на Филиппины, где пальмы качаются, а фестивальное кино рождается прямо из речной пены. И повод у нас более чем серьезный: в Роттердаме, на этом празднике интеллектуального безумия под названием IFFR, в секции Bright Future (звучит как название советского колхоза, но мы-то знаем, что это про «светлое будущее» кинематографа), представили дебют с таким названием, что его хочется набить татуировкой на предплечье.
Речь о картине i grew an inch when my father died («Я вырос на дюйм, когда умер мой отец»). И да, режиссер, сценарист и оператор в одном лице — П. Р. Моненсилло Патиндол — видимо, решил, что делегирование полномочий — это для слабаков. Человек-оркестр, не иначе.
Детство, которое мы заслужили (или нет)
Представьте себе остров Лейте. Жара, влажность, и трое мальчишек в прибрежной деревне. Казалось бы, живи да радуйся, лови крабов, но нет. Это же фестивальная драма, тут без травмы никуда. Сюжет закручен так, что Шекспир нервно курит в сторонке: отца двух братьев, Ге и Кенкена, убивает сосед. И вот теперь этим сиротам приходится не просто жить с потерей, но и — внимание! — дружить с сыном убийцы, пареньком по имени Рикор. Это вам не Монтекки и Капулетти, это какая-то совершенно дикая, нутряная филиппинская реальность.
Патиндол, этот хитрец, написал сценарий вместе с Джанкарло Абраханом (он же продюсер) на языке себуано. И тут начинается самое интересное. Это не просто кино, это, как модно сейчас говорить, «комьюнити-проект». В главных ролях — Джеймс Кеннет Каюнда, Рикор Вентиланон и Джеральд Полеа. Имена вам ничего не скажут, но, поверьте, в их глазах плещется вековая скорбь Тихого океана 🌊.
Киношкола на песке
Вы спросите, откуда взялась эта идея? О, это отдельная песня! Все началось с короткометражки Shoredust (2024). Патиндол, вернувшись в родную деревню после двадцати лет отсутствия (блудный сын, классика!), решил, что пора снимать кино. Но вместо того чтобы везти зажравшихся профи из Манилы, он собрал местных пацанов. «Я учил их держать камеру, записывать звук, и мы просто ждали искры», — рассказывает он, словно какой-то тропический пророк. Группа разрослась до 12 человек, и, судя по всему, это была самая душевная киношкола в мире.
И вот, во время перерыва на съемках, его команда начала дразнить одного мальчика у реки. Патиндол, как истинный гуманист, вмешался: «Какого черта, господа?» А ему и говорят: «Видите ли, босс, тут такое дело… Два отца напились, и один другого зарезал. Вот этот пацан — сын убийцы. А вон тот, что с ним плещется в воде — сын убитого». Занавес. Два мальчика играют в одной реке, пока их отцы гниют в земле или в тюрьме. Эта сцена так врезалась в память режиссеру, что он понял: полному метру быть.
Эстетика боли и красные пятна
Визуально фильм — это такой эстетский коктейль: обесцвеченная картинка, в которую вдруг врываются вспышки цвета. Кроваво-красного, разумеется. Камера то замирает в статике, то начинает дрожать в руках оператора, имитируя, видимо, трепет наших сердец. Патиндол не стал снимать реальных участников той трагедии (слава богу, этика еще жива), но вдохновился их историей по полной программе.
В фильме i grew an inch when my father died старший брат пытается играть в «я в домике», отказываясь признавать горе, хотя призрак отца ходит за ним по пятам. А младший, Кенкен, вообще замолчал для людей, зато начал болтать с неким «существом». Тут у нас и магический реализм подъехал! Патиндол цитирует Мураками: «Закрытие глаз ничего не изменит». Умно, ничего не скажешь 🍷.
Кстати, о существах. Режиссер утверждает, что в провинции суеверия живее всех живых. Там верят в заколдованные деревья и порталы в иные миры. Снимая возле огромного старого дерева, группа старалась не шуметь, чтобы не разбудить лесных духов. Представляете такую заботу на площадке у какого-нибудь Майкла Бэя? Я — нет.
О мужском, слишком мужском
Фильм копает глубоко в тему токсичной маскулинности, хотя сам Патиндол называет это «поиском нежности». Герои растут в мире, где насилие порождает насилие, но режиссер пытается найти в этих мальчишках что-то хрупкое. А название? Это поэтическая строка продюсера. В одной сцене Кенкен измеряет рост и думает, что подрос. Метафора, конечно, прозрачная, как слеза ребенка, но работает: боль заставляет нас взрослеть рывками.
Что дальше, маэстро?
Наш неутомимый филиппинец не собирается останавливаться. У него в запасе еще два проекта. Первый — Rafael, история о деде, отце и сыне, вдохновленная его собственной семьей. Опять наследие, опять кровные узы. А второй проект — The Moon Named Me Rain. Тут вообще сюжет на грани фола: история про мать члена съемочной группы, которую в деревне считают «лунатичкой» или одержимой луной, потому что она купалась в краске. Любовь и безумие — вечная классика.
В общем, мой друг, перед нами не просто очередная фестивальная «слезовыжималка», а попытка осмыслить травму через красоту и мистику. Получилось ли? Узнаем, когда (и если) это кино доберется до наших экранов. А пока — выпьем за то, чтобы мы росли не только когда случается что-то плохое 🥂.
