Мой дорогой, искушенный читатель, присаживайтесь поудобнее. Сегодня мы с вами займемся любимым делом — будем подглядывать в замочную скважину за людьми, которые создают магию на экране. Представьте себе картину: Берлин, серые небеса (классика жанра), и за круглым столом собралась компания, напоминающая начало анекдота: норвежский скейтер, немецкая бунтарка, испанский мистик и иранский диссидент. Звучит как завязка для Тарантино, но нет — это круглый стол European Cinema Roundtable.
Мы вытащили на свет божий режиссеров четырех самых обсуждаемых картин сезона. Разговор, как водится у интеллигентных людей, начался с кино, а закончился политикой, травмами поколений и выяснением отношений с Netflix. Но давайте по порядку, и, ради бога, не делайте такое серьезное лицо — это всего лишь синематограф.
Из скейт-парка в Канны: кто эти люди?
Первый вопрос, который висел в воздухе: какого черта вы вообще взяли в руки камеру? Йоаким Триер, автор тончайшей норвежской мелодрамы Sentimental Value (в которой, кстати, блистает Стеллан Скарсгард — этот шведский викинг, кажется, способен сыграть даже телефонную книгу), начал с признания, от которого у кинокритиков старой закалки дергается глаз. Оказывается, Триер был профессиональным скейтером. Да-да, спонсоры, асфальт, разбитые коленки. Но генетика — штука упрямая. Дедушка — режиссер, родители в кино, и маленький Йоаким рос на съемочных площадках, вдыхая запах кинопленки вместо клея (как нормальные дети 90-х). В итоге, снимая друзей на скейтбордах, он понял, что монтировать летопись юности ему нравится больше, чем ломать кости.
С другой стороны стола — Маша Шилински со своим немецким эпосом Sound of Falling. Маша — человек-катастрофа школьной системы. Вылетела из школы раньше, чем её успели выгнать, путешествовала без диплома и аттестата, пока не обнаружила, что киношкола — единственное место, где на бумажки смотрят сквозь пальцы. Вот так, друзья мои: чтобы стать режиссером, иногда достаточно просто быть талантливым хулиганом.
А вот Оливер Лас, снявший сюрреалистичный роуд-муви Sirât, — это вообще отдельная песня. Человек без профильного образования, который говорит, что «изображения — они вкусные». Серьезно. Он буквально заявил: «Я сдался образам и их теплу». Звучит как тост, но Оливер не шутит. Он снимает кино так, будто находится в глубокой медитации (или под воздействием чего-то покрепче эспрессо), пытаясь перевести внутренний мир на язык визуального.
И, наконец, Джафар Панахи. Человек-легенда, представляющий Францию в оскаровской гонке с триллером It Was Just an Accident. Его история — это готовый сценарий. Рабочий класс, отсутствие развлечений и… советский фотоаппарат «Зенит». Да, именно тот самый «Зенит», который весил как кирпич и снимал как бог. Панахи купил его на сэкономленные деньги и с тех пор смотрит на мир через объектив. Метафора, достойная поэмы.
Политика, травмы и «Зенит» судьбы
Конечно, разговор не мог не свернуть в сторону политики. Особенно когда у тебя за столом Панахи, чья родина сейчас переживает, мягко говоря, не лучшие времена. Джафар, с присущей ему мудростью человека, видевшего слишком много, заметил, что репрессии в Иране — это, увы, не новость, но нынешний уровень насилия заставляет даже его онеметь. «Чем больше людей они убивают, тем яснее, что время режима истекло», — говорит он. И в этот момент за столом становится очень тихо.
Является ли кино политическим актом? Оливер Лас, наш испанский философ, уверен, что нет ничего политичнее поэзии. «Нужно тронуть человеческое сердце», — говорит он. Звучит красиво, но Панахи парирует: он не политический режиссер, он — социальный. Для него политика — это партии и лозунги, а его интересуют люди. В его новом фильме мы даже видим лицо мучителя — 13-минутный план, дающий слово палачу. Гуманизм уровня «бог», до которого нам всем еще расти и расти.
А что у нас с немцами? Маша Шилински в Sound of Falling копнула глубоко — сто лет немецкой истории глазами женщин. Стыд, молчание, травмы, передающиеся как фамильное серебро — от бабушки к внучке. Изначально они не планировали делать феминистский манифест, но, как говорится, история внесла свои правки.
Йоаким Триер, в свою очередь, рефлексирует о Второй мировой. Его дед был в концлагере, выжил и стал режиссером. «Сколько поколений должно смениться, чтобы война перестала на нас влиять?» — спрашивает Триер. И, глядя на сегодняшние новости, хочется ответить: видимо, бесконечно много, дорогой Йоаким.
Техно, боль и Netflix как неизбежное зло
Тут разговор сделал неожиданный кульбит. Оливер Лас начал рассуждать о рейверах. В его фильме герои танцуют под жесткое техно, чтобы… «станцевать свою рану». Оливер настаивает: это не дарк-техно, это дип-техно! «Через тьму мы приходим к свету», — утверждает он. Ну что тут скажешь? Если в следующий раз вам будет грустно, просто включите техно погромче и скажите соседям, что вы занимаетесь терапией коллективного бессознательного.
Кстати, о терапии. Все сошлись во мнении, что режиссура — это способ не сойти с ума. Триер признался, что создание персонажей позволяет ему быть кем-то другим и не стыдиться этого. А Панахи рассказал пронзительную историю о том, как на допросах в тюрьме с завязанными глазами он пытался представить человека, который задает вопросы. Из этого наблюдения, из попытки понять палача, и рождается кино.
И, конечно, куда без слона в посудной лавке — темы стримингов. Если Netflix придет с чемоданом денег, продадите ли вы душу алгоритмам? Триер, как истинный рыцарь целлулоида (он до сих пор снимает на 35 мм!), заявил, что кинотеатр — это святое. Темная комната, коллективное переживание, магия… «Я видел Тарковского на VHS, когда был ребенком, но кинотеатр — это другое», — говорит он. Оливер Лас поддержал: кинозалы — это храмы, а стриминги — это «хлеб на сегодня, голод на завтра».
Вместо эпилога: о смелости
В финале мы спросили их о смелости. И тут Джафар Панахи, человек, который сидел в тюрьме и которому запрещали снимать, выдал, пожалуй, самую сильную мысль вечера. «Я не смелый. Я просто делаю свою работу. Если я чувствую боль, я снимаю об этом фильм. Смелость — это просто не позволять другим решать за тебя». И рассказал, как в юности уничтожил негативы своего первого фильма, потому что тот был «технически безупречен, но без души». Представляете? Сжечь свой труд, потому что в нем нет правды. Вот это, друзья мои, и есть настоящий рок-н-ролл.
Так что, когда вы в следующий раз будете смотреть кино — будь то Sirât или Sentimental Value, — помните: за каждым кадром стоит не просто режиссер, а бывший скейтер, хулиганка или человек с «Зенитом», который просто пытается станцевать свою рану, пока мир летит в тартарары.
