Друзья мои, плесните себе в бокал чего-нибудь танинного и покрепче, потому что разговор у нас сегодня пойдет о материях тонких, болезненных и, увы, до боли знакомых. О нашем родном, многострадальном кинематографе, который в последние годы напоминает стареющую диву, пытающуюся натянуть корсет своей бабушки. Речь, конечно же, о ремейках.
Казалось бы, сколько уже копий сломано о новые версии «Кавказской пленницы» или, прости господи, «Иронии судьбы». Но тут на авансцену вышел не кто-нибудь, а сам Дмитрий Певцов. Да-да, тот самый «Черный Адвокат» из культового «Бандитского Петербурга», по которому мы все сохли в начале нулевых. Теперь Дмитрий Анатольевич — человек государственный, первый зампред думского комитета по культуре, и смотрит он на кинопроцесс уже не через прицел снайперской винтовки, а через призму законотворчества.
И что же видит наш герой? А видит он, дорогие мои, сплошной мрак и безнадегу. 😒 По мнению Певцова, причина того, что с экранов на нас льется этот невообразимый поток вторичного продукта, — вовсе не кризис идей (хотя и он тоже), а… отсутствие цензуры! Вот так поворот, достойный финала у Тарантино. Депутат уверен: пока нет жесткого фильтра, мы так и будем давиться безвкусной жвачкой вместо смыслов и музыки, которая раньше пробирала до мурашек, а теперь напоминает звуки сломанного синтезатора.
«Законодательные меры? Заградительные барьеры? Бросьте, это все мертвому припарки!» — примерно так, если переводить с парламентского на человеческий, высказался артист. И ведь в чем-то он прав, черт побери! Певцов справедливо заметил, что наши ушлые продюсеры — народ изобретательный. Запретишь им трогать советскую классику законом — они тут же найдут лазейку. Переоденут Шурика в хипстера, перекрасят Чебурашку в фиолетовый, назовут это «оригинальным прочтением» и — вуаля! — прокатное удостоверение в кармане, а зритель снова в недоумении.
Певцов бьет в самый корень: проблема не в буквах закона, а в отсутствии контроля на этапе, когда деньги только начинают пахнуть сценарием. Он мечтает о цензуре — не как о карательном мече, а как о знаке качества, который ставился бы еще на этапе финансирования и производства. Чтобы не было возможности взять шедевр, выпотрошить из него душу, оставив лишь знакомые имена, и продать это как новое слово в искусстве.
Звучит, конечно, утопично и немного пугающе (мы-то помним, как ножницы советских редакторов резали по живому), но, согласитесь, когда видишь очередной «современный ответ» Рязанову или Гайдаю, рука сама тянется… нет, не к пистолету, а к кнопке «выкл». И, возможно, к томику истории кино, чтобы поплакать над тем, что мы потеряли.
