Слушайте, давайте начистоту. Йоргос Лантимос — это тот самый парень на вечеринке мирового кинематографа, который вместо тоста начинает рассказывать о том, как правильно препарировать лягушку, чтобы она всё ещё смотрела на вас с укоризной. Он построил карьеру, ковыряясь скальпелем в социальных абсцессах, и, видит Бог, ему это нравится. Но если в The Favourite он, скажем так, просто причесал своих тараканов и одел их в корсеты, то в Poor Things (или «Бедных-несчастных», как их величают в наших широтах) он решил, что полумеры — для слабаков.
Представьте себе викторианский Лондон, но такой, словно его рисовал Сальвадор Дали после передозировки зефиром. И в центре этого безумия — Уиллем Дефо. О, старина Уиллем! Человек, чье лицо само по себе — спецэффект. Здесь он играет доктора Годвина Бакстера. Ирония судьбы: когда-то он играл Христа у Скорсезе, а теперь его персонажа зовут просто God (Бог). Бакстер нанимает ассистента, Макса МакКэндлеса (Рами Юссеф), и знакомит его со своим «творением» — Беллой Бакстер.
И вот тут начинается самое вкусное. Сюжет звучит как анекдот, рассказанный патологоанатомом после третьей рюмки: Белла — это Франкенштейн в юбке. Бакстер нашел её тело (она сиганула с моста, бедняжка) и, недолго думая, пересадил ей мозг… её же собственного нерожденного ребенка. Михаил Булгаков с его «Собачьим сердцем» нервно курит в сторонке, глядя на этот биологический сюрреализм. Ребенок в теле взрослой женщины познает мир. Шах и мат, Фрейд!
Эмма Стоун… Господи, дайте ей уже все статуэтки мира, и пусть она построит из них форт! Она выдает нечто запредельное. Сначала она двигается как сломанная кукла, потом учит слова (и какие!), а затем отправляется в турне с Дунканом Веддерберном. Его играет Марк Руффало, и, честное слово, видеть Халка в роли напыщенного, похотливого викторианского адвоката-идиота — это отдельный вид удовольствия. Руффало здесь развлекается на полную катушку, изображая ходячую карикатуру на патриархат, который трещит по швам, стоит женщине задать простой вопрос: «А почему, собственно, нельзя?».
Белла смотрит на мир широко распахнутыми глазами. Секс, классовое неравенство, этика — она проглатывает всё это, не жуя, и выплевывает обратно в лицо чопорному обществу. Это не просто феминизм, это феминизм, вооруженный детской непосредственностью и полным отсутствием социальных тормозов.
Визуально фильм — это просто какая-то кондитерская лавка в аду. Корабли похожи на раздутые игрушки, небо — на сахарную вату, а башни богачей нависают над бедняками так гротескно, что даже декорации немецкого экспрессионизма 20-х годов показались бы документальным кино. Лантимос, как сорока, тащит в кадр всё блестящее и странное. Иногда кажется, что он, как говорится, «дорвался». Местами фильм захлебывается в собственной красоте и многозначительности, напоминая визуальное пиршество Тарсема Сингха в The Fall (помните этот недооцененный шедевр 2006 года?), но кто мы такие, чтобы его судить?
Конечно, местами Лантимоса заносит. Сцены затягиваются, диалоги превращаются в философские трактаты, написанные первокурсником на экстази. Но это мелочи. Главное, что за всей этой мишурой, за всеми этими Dogtooth и The Lobster (которые сейчас кажутся лишь разминкой), скрывается удивительно простая мысль. Вся эта фантасмагория, все эти пересадки мозга и сюрреалистические пейзажи нужны лишь для того, чтобы задать один, до боли банальный вопрос: «А что, если просто позволить женщине (да и вообще человеку) быть собой?».
Без стыда. Без навязанных правил. Без душных мужиков в сюртуках, которые знают, «как надо». И если для этого нужно пересадить мозг младенца в тело утопленницы — что ж, таков путь. Смотреть обязательно, хотя бы ради того, чтобы увидеть, как Эмма Стоун с детской улыбкой рушит устои мироздания.
