Ну что, друзья мои, наливайте себе бокал красного — желательно чего-нибудь терпкого, с долгим послевкусием. Сегодня мы с вами будем препарировать не просто кино, а саму ткань американского мифа. Речь пойдет о двух глыбах, двух колоссах, двух ходячих памятниках маскулинности, которые, по какой-то совершенно нелепой иронии судьбы, так и не встретились в одном кадре.
Да-да, я говорю о Клинте Иствуде и Джоне Уэйне. Казалось бы, ну что могло пойти не так? Это как если бы Годзилла отказался драться с Кинг-Конгом из-за идеологических разногласий по поводу застройки Токио. Но, увы, история кино полна таких вот «почти».
Давайте честно: эти двое — не просто актеры. Они — ходячие идеологии. Герцог (The Duke, как благоговейно звали Уэйна даже его враги) был воплощением той самой «старой доброй Америки», которой, возможно, никогда и не существовало за пределами целлулоида. Это был монолит. Скала. Человек, который всегда платит по счетам и открывает дверь даме, даже если через минуту ему придется пристрелить индейца. Иствуд же… О, Клинт ворвался в 70-е как осколок разбитого зеркала. Он был циничен, молчалив и смотрел на мир с тем самым знаменитым прищуром, в котором читалось: «Бога нет, а кольт у меня заряжен».
Почему же эти два титана вестерна так и не сыграли в «песочнице» вместе? Спойлер: потому что один из них был невыносимым ворчуном, застрявшим в прошлом.
Всё упирается в то, что Джон Уэйн органически не переваривал тот «деконструкционизм», который принес с собой Иствуд. Для Уэйна вестерн был священным писанием, где Добро носит белую шляпу, а Зло получает пулю в финальном акте. Иствуд же (прошедший школу спагетти-вестернов Серджио Леоне) показал, что на Диком Западе шляпы обычно покрыты пылью и грязью, а мораль — штука такая же гибкая, как позвоночник продажного шерифа.
Конфликт поколений, или «Письма гнева»
История началась задолго до того, как Иствуд стал живым классиком. Представьте себе картину: молодой Джон Уэйн, еще студент, таскает реквизит на площадке и случайно сбивает с ног самого Джона Форда. Форд, вместо того чтобы выгнать парня, снимает его в Stagecoach (1939). И всё — легенда родилась. Уэйн зацементировал образ героя без страха и упрека.
И тут, спустя три десятилетия, появляется этот выскочка Иствуд. Сначала он сверкал скулами в сериале Rawhide (довольно стерильном, надо признать), а потом уехал в Италию играть «Человека без имени» в Dollars Trilogy. Вернувшись, он снял и сыграл в High Plains Drifter (1973). И вот тут у Герцога сорвало резьбу.
В этом фильме герой Иствуда — некий мстительный призрак, который наводит в городке свои порядки, далекие от христианского всепрощения. Уэйн, посмотрев это, сел за стол (представляю, как скрипело перо) и накатал Иствуду гневное письмо. Суть претензии была проста: «Парень, ты всё перепутал. Это не то, чем был Запад. Это не те люди, которые осваивали эту страну».
Иствуд, будучи человеком умным и уже тогда обладавшим дьявольским спокойствием, в интервью Los Angeles Times потом вспоминал: «Я понял, что мы просто люди разных эпох. Он не понял, что это была басня, а не документалка о пионерах-поселенцах».
Сценарий за бортом (буквально)
Но самый смак этой истории — в упущенной возможности. В 70-е, когда вестерн мутировал от кислотного сюрреализма El Topo до полного фарса, Ларри Коэн написал сценарий под названием The Hostiles. Идея была на миллион долларов: Иствуд играет молодого игрока, который выигрывает половину ранчо, а вторая половина принадлежит старому стрелку. Угадайте, кого хотели видеть в роли старика?
Это был бы идеальный момент передачи короны. Но Уэйн, прочитав сценарий, повел себя как капризная примадонна. Коэн рассказывал, что передал текст через сына Уэйна, Майкла, когда те были на рыбалке. Реакция Герцога достойна отдельной короткометражки. Майкл потом рассказывал: «Папа посмотрел на сценарий, пробурчал ‘Опять это дерьмо!’ и швырнул его за борт».
Вы только представьте эту сцену! Надежды фанатов, мечты продюсеров и отличный текст медленно идут ко дну Тихого океана, пока Джон Уэйн насаживает наживку. Поэзия, черт побери!
Страх и ненависть в Голливуде
Давайте будем честны: Уэйн просто боялся. К 70-м годам он чувствовал, что его время уходит, как песок сквозь пальцы. Он уже потерял легкое из-за рака (цена бесконечных съемок в пыли и сигарет), его тело болело, а мир вокруг сходил с ума. И тут этот молодой, наглый, циничный Иствуд.
Биограф Скотт Эйман попал в точку: Уэйн чувствовал угрозу своему наследию. Забавно, что сам Уэйн в начале 70-х отказался от роли в Dirty Harry. Он посчитал Гарри Каллахана «аморальным копом». А когда фильм стал хитом и сделал Иствуда суперзвездой, Уэйн кусал локти и пытался снять свои версии «плохого копа», но поезд уже ушел (и машинистом там был Клинт).
Финальный аккорд в их отношениях прозвучал на съемках последнего фильма Уэйна — The Shootist (1976). Режиссер Дон Сигел (тот самый, что снял «Грязного Гарри») как-то предложил Уэйну выстрелить злодею в спину. Аргумент был убийственный: «Клинт Иствуд сделал бы так».
Уэйн посинел от ярости и прорычал: «Мне плевать, что сделал бы этот пацан! Я не стреляю людям в спину!»
Ирония в том, что Иствуд все-таки посетил съемочную площадку The Shootist. Они встретились. Пожали руки. Два мира соприкоснулись на секунду, но так и не слились. И знаете что? Может, оно и к лучшему. Нельзя смешивать виски с молоком — получится бурда. Пусть каждый остается на своем Олимпе: один — в сияющих доспехах морали, другой — в пропыленном пончо с сигариллой в зубах. 🍷
